– Не скажи, милый, – ответила Кло. – В ноосфере периодически образуются сгущения, и раз в году – не скажу, что ровно в двенадцать по московскому времени, но именно в эту ночь – сформулированные словами пожелания не уходят в бесконечность, а отражаются от них, влияя на судьбу.
Все зашумели, засмеялись. Некоторые захлопали в ладоши.
– Я совсем не шучу, – продолжала Кло. – Скажи, Алик, ты в прошлом году пожелал всем здоровья – разве кто-то заболел? Ты пожелал, чтобы Мишка выпустил книгу – разве она не стоит на полке? Степе пожелал «Сааб» – разве он не припаркован во дворе?
– Ну ерунда, – отмахнулся Алик под общий гул, – все это и так случилось бы. Я ведь не желал ничего особенного.
– И зря! – возразила Кло. – Вот смотри! Сейчас как раз наступила минута сгущения. Желаю, чтобы на елке выросли апельсины!
И на роскошно украшенной елке выступили из зелени, потеснив шары и гирлянды, золотые спелые апельсины. Все захлопали, а Филя торжественно произнес:
– Дорогая Клара Ардалионовна! Знаем мы твои чудеса. Не в первый раз!
Гости вскочили со стульев, окружили елку и стали срывать с нее душистые апельсины с зелеными наклеечками «Washington 4013».
Филя наклонился к уху Кло и прошептал:
– Если бы ты могла делать не только мелкие чудеса! Ты знаешь… ведь у Лели обнаружили… и уже в поздней стадии. Ты еще в школе говорила, что ничего серьезного не можешь, только яркие пустяки.
– В школе не могла, – ответила Клара, – а за сорок лет кое-чему научилась.
– Леля! Пойдем на кухню! Надо подавать горячее.
Через десять минут маркиза в чудесной шляпке и с мушками на разрумянившемся лице вынесла из кухни блюдо с дичью. За ней следовала Кло с подносом, на котором стояли дымящиеся ароматным паром соусники.
Они поставили все на стол и сели на свои места.
– У всех у нас все будет хорошо, – сказала Клара, поднимая бокал. – За всю жизнь не поручусь, но в этом году – точно!
Я позвонил сестре совершенно неожиданно для самого себя. И было это в двенадцатом часу ночи. Если бы оставался в ясном рассудке, то вспомнил бы, что Клио ложится не позже одиннадцати. Но Степка тревожил меня все больше и больше, и мне так надо было с кем-то это обсудить, как послеоперационному больному нужно болеутоляющее. То есть сию минуту. Не завтра утром и не через полчаса, а немедленно.
Сестра ответила на звонок, что было чудом. Я ведь знаю, что ее телефон с одиннадцати до семи беззвучен. Однако она чуть раздраженно ответила:
– Что случилось?
– Клио, извини, дорогая, я и не заметил, что так поздно! Спала уже?
– Нет, конечно. Если бы спала, мы бы с тобой не разговаривали. Говори по делу!
– Степка плох, – ответил я и замолчал.
– Могу ли я рассчитывать на чуть более специфический ответ? – сердито сказала она. – Говори уже! В чем дело?
– Он поссорился с Алкой, живет у меня, на него смотреть страшно. Не спит по ночам. Плохо ест. Не бреется. Не ходит на работу. К психиатру идти отказывается.
– До завтра это не подождет?
– Подождет, конечно, – уныло сказал я. – Он у меня уже неделю.
– Ладно. Сейчас приеду, – пробурчала она и отключилась.
Она приехала очень скоро. Вместо сложной прически – волосы стянуты в пучок аптекарской резинкой, тренировочный костюм и никакой косметики. Значит, поднял с постели… Не говоря ни слова, постучалась в комнату Степы. Он не ответил – она вошла. Дверь оставила приоткрытой. Степка валялся на кровати. Небритый, тощий, жалкий. Другой бы напился, а у него аллергия на алкоголь.
Клио подошла, погладила его по голове, присела рядом. Спросила тихонько:
– Степушка, что стряслось?
Он предсказуемо ответил:
– Отстань!
Она вздохнула, встала на колени против кровати, наклонила голову так, чтобы их лица были точно друг против друга. Велела строго: «Смотри мне в глаза!» Степкин взгляд заметался, запрыгал по комнате, но вырваться не сумел и уставился, куда было велено. Больше он от ее лица не отрывался. Моргал, конечно, иногда, но потом снова глядел Клио в глаза и отвечал на вопросы подробно и вежливо.
Оказалось, Степка написал отличную статью. Ну не то чтобы открытие, а все-таки прорыв на его личном фронте. Работу хвалили на конференциях, о ней говорили специалисты, но в журнале она осела и никак не публиковалась. Полтора года черный рецензент просил каких-то уточнений, исправлений и дополнений, пока не вышла статья Степиного приятеля и соученика Виктора. На ту же тему. Не то чтобы украдена, но теперь то, что написал Степа, выглядело не как новое слово в физике, а как подтверждение работы Виктора. Приоритет был утрачен. Степа огорчился, конечно, но в меру. В науке такое случается.
Катастрофа произошла пару недель назад. Он ненароком узнал, что Виктор – одноклассник и товарищ, с которым они вместе праздновали семейные праздники, как раз и был его рецензентом. То есть он не давал ходу Степкиной статье не по недоразумению, а просто тянул и ждал, когда выпустит собственную.
