Метаморфозы греха полностью

– Тушкан, бери ребят и отходи к машине, никуда не гони, сейчас объявят план перехват и оцепят квартал. Если схватят, то вы ничего не знаете и просто проезжали мимо. Серёжа, бери ворошиловского стрелка и тикаем отсюда! – приказала виновница побоища. Вдалеке заслышались милицейские сирены. Вчетвером они добежали до машины, погрузили бледное как труп тело и поспешили покинуть место преступления. Как назло, на ближайшем перекрёстке их остановили.

– Лейтенант Орлов, в городе объявлен план перехват, приказано останавливать все выезжающие из этого квартала автомобили. Что с гражданкой на заднем сидении?

– Здорово, лейтенант. Паническая атака у неё, как услышала стрельбу, так и слегла, сейчас в больницу везём.

– Предъявите документы.

– Вот, только можно побыстрее.

– Счастливо оставаться, – Серёжа только свернул за угол, как взял курс за город.

– Ничего, Нинель, все через трупы перешагивают. Всё из-за фраера этого и быков его, платил бы деньги и ничего бы ему не сделалось. А ты не переживай… Поживёшь годик на даче у серёжиной бабушки, когда всё рассосётся, вернёшься. Серёжа, мчи на дачу! – спустя секунду белая «девятка» покинула черту города…

***

За окном газовой камеры, в которую превратился кабинет, стемнело. Масса за учительским столом безмятежно дрыхла, от оглушительного храпа всё так же вибрировали стёкла. Нинель Григорьевна очнулась от состояния полудрёмы, нападавшего на неё всё чаще и чаще, обычно в приступе задумчивости. «Боже, да который час? Ну и вонь здесь, будто конь сдох. Да меня уже заждались. Ну конечно, пять пропущенных», – подумала про себя учительница математики и подскочила к окну, дабы растворить его настежь. На улице было довольно прохладно. «Простудится ещё, надо чуть прикрыть. Хотя такой кабанихе вряд ли уже что-то повредит», – всё-таки прикрыла окно она. В дверях показалась техничка. «Здравствуй, Верочка. Прибери здесь, выброси бутылки, подмети, полы помой. Короче, не мне тебя учить. Как проветрится, окошко закрой, не то Алёна Дмитриевна простудится ещё. В общем, пойду я, меня уже заждались. До свидания, Верочка», – попрощалась Нинель Григорьевна и покинула газовую камеру. Верочка осталась наедине с храпевшей тушей и беспорядком, ею порождённым.

«Да-а, дела. Вот помрёте так от синьки, только мусор от вас и останется», – заключила она и принялась разгребать кучи мусора.

Глава 5. Дом, милый дом

«Да что они о себе думают, в конце концов? Что я кукла Вуду, и в меня можно тыкать чем попало? А эти? Этот косный конформизм меня поражает больше всего. Они думают, их любить больше станут? Но ведь нет же. И чёрт с ними. И чего бы мне так горячиться, как утюг на волосатом животе богатого коммерсанта, будто в первый раз», – про себя раздражённо размышлял фигурант недавних происшествий. В последнее время подобные события становились всё более и более частыми. Нельзя сказать, будто бы он хотел добиться признания одноклассников и благосклонности учителей, поэтому неудачи на поприще их расположения сильно беспокоили его. Нет, такие пустяки ему претили. Соль дела заключалась в следующем. Ещё с детства вокруг Надеждинского сложился ореол весьма ранимой персоны, что стало, с одной стороны, причиной болезненной, моментами почти параноидальной мнительности. С другой – извечной борьбой с самим собой. Далеко не бесплодной. Конечно, к шестнадцати годам он стал более открытым и общительный по сравнению с детскими годами. Однако всё равно чувствовалось у него какая-то чужеродность к остальным, мучительное осознание собственной инаковости. Причём чувство это было обоюдным – как Семён индифферентно смотрел на сиюминутные интересы сверстников, так и сверстникам плевать хотелось на «возвышенные думы о вечном».

Между тем на улице становилось пасмурно, намечался дождь. Машинально обходя мелкие озёра, Семён окончательно погрузился в пространные рассуждения о бренности бытия. Мысли скакали с одной на другую – сначала ему думалось об обречённости человечества. Далее о том, чтобы об обречённости человечества сказал Лев Толстой. После о том, чтобы о Льве Толстом сказал он сам. Ещё чуть погодя мысли его заняла идея о кондовости человеческой массы, и, мол, чем масса больше, тем более она противится переменам. Таким порядком непризнанный мыслитель очутился у мучительно знакомого подъезда. «Дом, милый дом…» Надеждинский открыл дверь подъезда, поднялся на второй этаж, провернул ключом два оборота и очутился дома. «Пристанище поэта… Но что за вонь?» Как только в синапсах проскочила мысль о происхождении вони, он разул туфли, снял ветровку и прошёл в кухню. «М-да, запустили старого козла опять в огород», – досадливо вздохнул человек, оставшийся без обеда. Картофельное пюре с котлетами было съедено без остатка, а причиной вони оказалось сочетание запаха жареного мяса и масла вкупе с кислым запахом квашеной капусты.