– Дай-ка гляну, – взял дело в свои морщинистые руки Вадим Семёнович, предварительно сдвинув очки на переносицу. Николай Иванович решил не оставаться в стороне и принялся раздавать советы и причитать в стиле «ничего вы без нас не можете». Володя Казанов встал рядом с Вадимом и порой спрашивал нечто, что казалось ему умным, с целью показать причастность к делу и заодно поддержать беседу. Участники консилиума зажимали кнопку на приёмнике, перезагружали передатчик, пробовали сделать те же манипуляции на другой аппаратуре… Всё безуспешно. В итоге где-то через час корень зла нашёлся – один из контактов аккумулятора при размыкании обломался, заставив цепь разомкнуться.
– Да, защиты от дурака ещё не придумали, к сожалению. Я вам сколько раз говорил, чтобы вы хорошо пропаивали контакты? А если бы это произошло в полёте? – негодовал Николай Иванович, обращаясь к Михаилу. Последний покраснел как ребёнок, который от волнения описался на линейке в первом классе.
– Вы не сильно лучше, раз целый час не могли найти отломанный контакт.
Все обернулись в сторону молчавшего до того человека, вдруг решившего так безапелляционно выразить собственное мнение. Разыгралась немая сцена. У кого-то на лице застыло удивление, у кого-то ужас на красном как прыщ лице, у кого-то самодовольная ухмылка. И лишь Петров сидел с тем же железобетонным выражением лица, невозмутимым, хоть и выражавшим любопытство к дальнейшему ходу событий. За то время, которое убили на поиск отломавшейся клеммы, Надеждинский успел склеить две половины крыла, приклеить к их торцам две заранее нарезанные в размер карбоновые полосы и приступить с ножовкой к будущей мотораме. Настроение его находилось где-то на дне Марианской впадины, и как только Николай Иванович попытался сбросить всех собак на Михаила, Семён словно бы решился взять реванш за все сегодняшние неудачи разом.
– Ты меня ещё жизни поучи, сопляк, доживи сначала до моих лет, тогда рот и раскрывай! – лицо Николая Ивановича залилось красной краской как при нагревании спираль конфорки.
– Иваныч, не кипятись, видишь, мальчик немного не в себе, – рискнул предотвратить бурю Вадим Семёнович.
– То есть только стоит человеку, а главное, гражданину, высказать гражданскую позицию, на которую имеет полное право, и которая не совпадает с вашей, то он сразу не в себе? Каждый человек имеет право на ошибку, причём неоднократную, и вместо того чтобы промолчать, вы называете Михаила дураком и стараетесь сделать из него козла отпущения. И кто вы после этого? Я вам отвечу: кто угодно, лишь бы не педагог!
За окном усилился дождь, принявшийся самозабвенно дробью барабанить в стёкла. В мастерской снова разыгрывалась последняя сцена из «Ревизора». Вадим с каким-то сожалением смотрел на Семёна, Семён, словно не замечая, шлифовал контур посадочного места под двигатель, Казанов и Коровенко переводили взгляд с Николая Ивановича на инициатора немой сцены и обратно, Михаил пытался делать вид, что что-то делает. Петров смотрел в окно с таким же безучастным лицом, вырубленным из гранита. Николай Иванович покраснел пуще прежнего и стал похож на Сеньора Помидора. Наконец неловкое молчание прервалось разверзшимся как пропасть ртом Николая Ивановича:
– Да как ты смеешь, щенок, со мной так обращаться! Никто не смеет позволить со мной такое обращение, извиниться немедленно!
– Я извинюсь только после вас, – продолжал неугомонный юноша.
– За что я должен перед тобой извиняться, молокосос! Да у меня дети институт заканчивали, когда ты сиську мамкину сосал! – Николай Иванович терялся, и если бы не Вадим, то он скорее всего б набросился на своего обидчика.
– Я всё понимаю, года для вас богатство, да и сами вы человек небедный, можете себе позволить какое угодно обращение с челядью, но только не со мной. Вы неоднократно меня оскорбили во время ваших инсинуаций и продолжаете оскорблять. Поэтому я хочу, чтобы вы извинились передо мной за оскорбления в мой адрес, иначе мне придётся требовать у вас сатисфакции, – при слове «сатисфакции» оскорблённый даже привстал от распиравших чувств, правда, немедленно осел. Во время собственной деланно спокойной речи он с вызовом смотрел прямиком в глаза Николаю Ивановичу, который сначала потерялся от такого шага и отвел глаза, однако быстро сориентировался.
– Вон!! – уже крикнул оскорблённый и направился к вешалке с куртками, где взял ветровку обидчика и швырнул её на стол. – И чтоб больше я тебя здесь не видел!
– Я-то пойду, только вы с кем останетесь? Хотя не говорите, ибо мне всё равно. «Я умываю руки», – как говорил Понтий Пилат. Прощайте, патрон, и мой вам совет: купите себе успокоительного, – оратор натянул ветровку и не закрывая шкафчик, потому как ничего, принадлежавшего ему, там не было, двинулся к выходу. И уже у порога он спросил, – мушкетёры, вы со мной? – все как-то глупо на него посмотрели, – нет так нет, оревуар!
