Многим казалось, словно Витя приходился Семёну другом, благодаря тому, что они якобы много общались между собой, а стычки в их системе координат назывались «дружескими подколами». Как мы упоминали выше, представляя персону «друга Надеждинского», Семён старался избегать присутствия такого друга, когда тот сам навязывался в «друзья». Причины, заставлявшие продолжать его общаться с таким «другом» заключались в следующем. Во-первых, Надеждинский не обладал физическими кондициями, которые позволили бы ему противостоять «другу» в случае разрыва. Во-вторых, после разрыва началась бы травля, от которой деться было б некуда, а менять класс или школу значило признать поражение и составить излишнюю честь собственному угнетателю. В-третьих, после разрыва пришлось бы перестать общаться с Игорем, Владом и Захаром, так как они бы не перестали общаться с Фалафелем. И в-четвёртых, последний считал Надеждинского другом детства, человеком, стерпящим все «подколы», и Семёну нравилось втайне обманывать этот образ. Он упивался производимым обманом, известным ему одному, правда, постоянное наличие своего названного «друга» утомляло его, высасывало жизненные соки. Если выразить всё отношение Семёна к Вите в одной фразе, то этой фразой будет: «держи друзей близко, а врагов ещё ближе».
Фалафель не мог стерпеть нанесённое ему оскорбление, но его любимый силовой вариант решения проблемы в сложившихся условиях не подходил. Ему не придумалось ничего лучше, как взять рюкзак и покинуть кабинет, обиженно хлопнув дверью. Все от души посмеялись и продолжили заниматься с задачей. В учебных хлопотах время приблизилось к звонку. Надеждинский вышел за порог с Игорем и Собакиным, обсуждая происшествие с искренним смехом на устах. Выходя из придатка большого коридора, они заметили предмет сарказма, сидящим на скамейке и водящим ковырялками по телефону. В свою очередь тот завидел приятелей и пошёл к ним навстречу.
– Ну вы видели, видели, Светка вообще охерела, побои раздаёт направо и налево, – запричитал Витя.
– Да, Малая походу берега совсем попутала, – посочувствовал Игорь. Собакин засмеялся, Надеждинский замолчал.
– Слушайте, может быть на турники сходим, на улице вроде распогодилось, – предложил Фалафель. Все согласились и двинулись в чём пришлось на улицу.
Территория школы не ограничивалась площадью самого здания. Во владения также входили подобие футбольного поля, представлявшего собой кривой эллипс метров сто в наибольшем из диаметров с песчаными дорожками по контуру, по которым из-за какого-то недоразумения бегали ученики. Футбольным же оно считалось благодаря наличию по противоположным концам ржавлённых голкиперских ворот. Если принять здание школы за центр, то от «стадиона», как называли жалкую пародию футбольного поля, по дуге вправо расположились два кривых турника. За зданием находилась неглубокая траншея, сама же траншея до краёв была завалена строительным мусором вроде осколков кафеля и остатков штукатурки. Чуть дальше взору во всём великолепии представало нечто вроде детской площадки, напоминавшей больше декорации из Сайлент Хилла, особенно в туман.
Квартет выдвинулся в сторону кривых металлоконструкций, с гордостью именуемых «турниками». Их возраст представлялось возможным определить подобно годовым кольцам по количеству слоёв нанесённой на них краски. За основу они взяли трубный прокат, нещадно шатавшийся, хоть и вкопанный на полметра в землю. Из-за данного обстоятельства выражение «шатать трубу» приобретало новый смысл и употреблялось для обозначения незатейливого процесса подтягивания. Первым к нему приступил Фалафель, сходу сделавший пять раз, продолжил Игорь, сделавший четыре с присущими ему кривляньями и криками, и закончил Надеждинский, сделавший кое-как два и потративший сразу все силы. Собакин подтягиваниями не занимался, максимум наблюдая со стороны, хотя когда-то его почти упрашивали, но дальше упрашиваний дело не пошло. Скоро на крыльце школы был замечен Чистоплюев, приближавшийся к спортсменам.
– Что, ребята, всё железо мнёте? – заносчиво начал он.
– Да. Ты тоже хочешь? – буркнул в ответ Фалафель. Заносчивость Михаила ему сходу не понравилась, из-за чего вопрос прозвучал довольно грубо. Чистоплюев потёр руки, пару раз присел, запрыгнул на перекладину и зараз подтянулся десять раз. Причём он истратил все силы, дыхание его сбилось, а лицо перекосилось в недовольной гримасе.
– Я мог бы и больше, да руки соскользнули, ладошки вспотели, – оправдывался, вернее, бахвалился Чистоплюев.
– Ну да, кто бы сомневался, – недоверчиво брякнул Витя.
