– Итак, Санчо Панса, предлагаю выпить за ветряные мельницы. На брудершафт, – местный Дон Кихот завёл руку за руку Санчо и сделал три глотка.
– Апостол Павел, испей крови господней, – обратился обрусевший Дон Кихот к Никодимову.
– Я же не пью, – отговаривался тот.
– Конечно, не пьёте… Тогда ты, Мария Магдалина, приложись губами к Граалю – опьяневшая Мария подняла осоловевшие глаза на оратора, засмеялась и опустошила пузырёк до дна, после чего открыла рот, словно съела красного перца и закинула в него остатки кокоса. За сим занятием никто не заметил появления среднего роста женщины в годах, лицом похожей на мать-мартышку из старого советского мультфильма, с фиолетовыми волосами и в спортивном костюме.
– Ага, вот они где, неуловимые, – засветила она золотыми коронками перед почтенной публикой.
– Смотрите, благодетельница наша, мать Тереза, в костюме. Неуловимые мстители, я надеюсь?
– Неуловимые прогульщики, а пятёрки ты от меня не дождёшься, Надеждинский. На-ко тебе, фигульки на рагульки, – пожилая женщина, снова излучая свечение изо рта, показала заклятому врагу кукиш.
– Это мы ещё посмотрим. Ответьте лучше, как вы нас, собственно, нашли? – немного смутился, но быстро опомнился Семён.
– Птичка напела, – съехидничала пожилая дама.
– Я вам, Светлана Александровна, как Сальери Моцарту скажу, что пошли бы-ка вы лучше на ху… художественную выставку. Или на… приём, к психиатру, али друзей бы завели, раз вы уже с птицами общаетесь.
– Слушай сюда, пацан, если вы сейчас же не пойдёте на урок, я всем поставлю двойки. Я понятно объясняюсь? – сурово предупредила Светлана Александровна.
– Понятно. Ладно, дамы и господа, бал окончен, время топать на урок, – Надеждинский печально подвёл черту под неудавшимся прогулом.
Светлана Александровна Свисткова пользовалась репутацией педагога не очень умного и очень, скажем так, «своеобразного». Сей факт активно выражался в выступлениях перед публикой, смысл которых заключался в пересказе конспиралогических сюжетов о заговоре кофейных магнатов против чайных, мировом правительстве рептилий, об отрицательном влиянии микроволновых печей на потенцию и прочем «материале», забор которого производился вечерами у телевизора. Особое удовольствие у зрителей вызывала подача «материала», когда «срыв покровов» производился на серьёзных щах и маниакальной уверенностью в излагаемом. Иногда неблагодарные слушатели справлялись о психическом здоровье рассказчицы, что тотчас пресекалось жалкими попытками иронизировать над «слепцами, собственным неверием аки агнцам, идущим на заклание». Вызвать они могли единственно ответную иронию, переходящую в неприкрытый сарказм. Что побуждало давно немолодую и во всех аспектах опытную женщину вести пропаганду сего мысленного мусора? Врождённое слабоумие, маразм, протест против мнений света или бесповоротный отрыв от реальности и замыкание в себе? Возможно. Правда, наиболее простым объяснением, пожалуй, будет осознание факта одиночества Светланы Александровны, посему такие перфомансы проводились в целях привлечения внимания, так ей не достававшего.
В рок-н-рольном темпе победившая и проигравшие дошагали до коридора на первом этаже, ведшим к спортзалу, библиотеке и столовой, но двигались они не поглощать холодный эрзац-рис, почитывая потрёпанный томик Чехова. Нет, шли они в помещение с высоким протекающим, как крыша Светланы Александровны, потолком и низким мнением учеников о кривых деревянных полах. Когда все четверо вступили в «спортзал», массы рефлексивно повернули головы. Надеждинский с неловкой улыбкой помахал им рукой, окончательно захмелевшая Настасья Филипповна перемещалась вперёд исключительно благодаря поддержке Никодимова, а Светлана Александровна свернула к установленной перекладине. На ней поочерёдно крутили па Каравайный, чья свита в составе трёх персон располагалась тут же на скамье. Вместе с ними полировали лакированную доску Фалафель и Чистоплюев. Прочие ждали своей участи, или как женская часть симулировали наличие хоть какой-то деятельности. Настасья Филипповна вальяжно ввалилась в апартаменты женской раздевалки, Семён и Влад вошли в филиал убожества, в противовес носившего имя «мужской раздевалки».
– Владислав, меня штормит, поэтому моё появление на этом… манеже, амфитеатре человеческого сластолюбия может закончиться печально, – поделился переживаниями Надеждинский, стягивая с себя штаны.
– В чём проблема, не занимайся, сядь на лавку или отпросись. Лично я собираюсь остаток урока провести на лавке, – недоумённо ответил Никодимов.
– Вы, наверное, меня неправильно поняли. Я отличник, может быть, липовый, может быть гречишный, но отличник. А если сяду… хотя бы и на скамью, то эта страшная, то есть странная женщина поставит мне двойку. В мои планы подобный поворот сюжета не входит.
– Моё дело – предложить, твоё дело – отказаться.
