Надеждинский вышел с ублюдком на привязи и в метре от выхода застал Фалафеля, уже сидевшим на лавочке.
– И снова здравствуйте, – снова поздоровался Семён.
– Здравствуй, здравствуй. Не желаешь сегодня пивка жахнуть?
– Я бы жахнул, только у меня финансы поют романсы.
– Не ссы, я угощаю. Будешь?
– Раз угощаешь, то не откажусь.
Втроём они двинулись к магазину, у которого их ожидал товарищ Фалафеля, за пару сигарет любезно согласившийся приобрести бутылочку «Москвичёвского». Витя с товарищем вдвоём докурил до фильтра, попутно общаясь за житьё-бытьё. Надеждинский стоял чуть поодаль, удерживая Рика от желания побегать за кошками. Спустя какое-то время Фалафель распрощался с товарищем и с добычей вернулся к Семёну:
– Идём?
– Идём.
Путь их лëг к девятой школе или «девятке», как её прозвали в ученической среде. Обычно Надеждинский не отпускал псину с поводка, ведь по своей ублюдочной натуре она стремилась убежать подальше, и найти её представлялось возможным лишь при свете дня. И то далеко не всегда, причём с каждым разом становилось всё дальше и дальше. Фалафель достал содержимое пакета и открыл бутылку. Рик всячески старался показать заместителю хозяина отчаянное желание побегать по стадиону, однако в ответ получил немногим более, чем немой отказ.
– Да отпусти его, пускай побегает.
– А ловить его кто будет, Интерпол?
– Не волнуйся, поймаем, накрайняк сам прибежит, – Фалафель отстегнул карабин поводка. Каждый сделал по глотку.
– Скоро экзамены. Ты какие будешь сдавать? – спросил Витя.
– Русский и математику.
– Ну это понятно, а ещё какие?
– Сдавать надо те предметы, с учителями которых меньше всего имеется всяких трений. Для меня это химия и физика.
– Эх, была бы возможность, я бы сдавал физру с трудами. А так придётся географию и историю.
– Географию? Не боишься, что Иришка тебя с одеждой съест и не подавится?
– Лучше пусть она меня боится.
– Тогда почему история?
– А чё? Может, я великим историком стану.
– Ага, Геродотом.
Они сделали ещё несколько глотков. Надеждинский почувствовал лёгкую эйфорию, да и его собутыльник уже смотрел на мир соловелыми глазами.
– Вот сдашь экзамены, и куда дальше? – продолжил Фалафель.
– Я как раз думаю, идти ли в десятый класс или в техникум.
Дилемма высокого и низкого в последнее время всё чаще и чаще терроризировала Семёна. С воцарением на директорском престоле Ирины Петровны всё в школе свернуло по известному адресу, и отношение к учащимся закономерно ухудшилось. Например, в столовой стали продавать холодный рис с волосами и кисель, производивший впечатление, будто бы кто-то высморкался. К тому же Надеждинский прекрасно сознавал тот факт, что большинство его окружения покинет ставшие почти родными застенки, и он захиреет за два года от тоски. С противоположной стороны выходила печальная закономерность, заключавшаяся в отсутствии возможности поступить в приличное заведение без наличия за спиной одиннадцати классов и хороших экзаменационных баллов.
– Я по-любому после девятого класса поеду в Х-к, поступлю там на радиста и буду кайфовать.
– Бог в помощь.
– Кстати, насчёт помощи. Не желаешь освежиться?
– Прямо здесь?
– А чё такого? Не, давай приколемся и обоссым дверь спортзала. Давай, отомстишь Светке за все унижения.
– Может не стоит?
– Чё, зассал раньше времени?
– Ладно, давай.
Они зашли за угол и поднялись на бетонную площадку, прилегавшую к запасному выходу из спортзала. Заволокшая глаза туманной пеленой эйфория вместе с «духом авантюризма» сделала своё дело. Первым нужду справил Фалафель, под конец вошедший во вкус и метивший в щель между двумя половинами двери. За ним пристроился его напарник по бутылке, для начала оглядевшийся по всем сторонам света. Убедившись в отсутствии прохожих, «писающий мальчик» со словами «тёпленькая пошла» робко начал и быстро зачехлился. В дальнейшем аварийный выход не раз использовался ими как ретирадное место, став в какой-то момент общим местом. Собутыльники вернулись на исходные позиции.
– Знаешь, я ведь с Настасьей встречаться начал.
– Да ладно?
– Прохладно.
– Да, действительно похолодало.
Услышав такое знаменательное признание, Семён обомлел. Уже какое-то время у него теплилась к Настасье Филипповне симпатия. Не сказать, чтоб то была любовь, и не сказать, чтобы он сильно разочаровался. Скорее, его эстетизм оскорбляла эта новая редакция красавицы и чудовища.
– И давно вы этим занимаетесь?
– Чем?
– Сокрытием от общественности своих связей.
– Было бы что скрывать. Мы с ней только недавно поцеловались. И то, больше я её целовал. Строит из себя принцессу.
Надеждинский не сдержался и захохотал в голос. Фалафеля излишне позитивная реакция смутила, и своё смущение он запил остатками мочегонки, смяв бутылку и положив её под вкопанную покрышку. Его собутыльник встал и неровной походкой пошёл к пробегавшей рядом псине.
– Ты же никому не расскажешь?
– Мне всё равно никто не поверит, – Семён захохотал наново, отчего получил «дружеский» удар по плечу.
