– Жрёте тут? – не без фирменной улыбочки поинтересовался Игорь.
– Жрут свиньи, ну и ты ещё, а мы кушаем, – заявил Фалафель.
– Издалека кажется, что вы именно жрёте.
– Когда кажется, креститься надо.
– Кстати, насчёт креститься. Не желаете в картишки перекинуться?
– В чём связь?
– В этой колоде в тузах обычно крести выпадают. Семён, будешь?
– Можно, если осторожно.
Покончив с едой, приятели принялись входить в азарт, и не успели они разыграться на полную колоду, как их идиллию нарушил Геннадий Петрович. Он обратился преимущественно к Игорю:
– Молодой человек, вы в курсе о запрете азартных игр на территории завода? И вы вообще кто?
– Я Игорь Рыбченко, из сто первого цеха.
– Рыбченко… У меня двоюродный брат Рыбченко, племяш, значит, будешь. Слушай, племяш, иди отсюда подобру-поздорову, не то случись с тобой что, отвечать мне придётся.
– Я сам за себя отвечаю.
– Нет, племяш, на заводе за тебя начальство отвечает.
– Ладно, удачи, ребята, – и Игорь скрылся восвояси.
– А вы, соколики, пишите объяснительные, – продолжал расходиться на распоряжения Геннадий Петрович.
– В чём нам объясняться? – дерзнул Фалафель.
– Как в чём? В том, что вы нарушили правила игрой в запрещённые игры, ещё и азартные, – уточнил наставник.
– Тогда почему там работяги играют в «запрещённые» игры? – Витя показал на группу рабочих, действительно перекидывавшихся в карты.
– Я за них не отвечаю, – сказал Геннадий Петрович, доставая засаленную тетрадку и вырывая из неё два листочка, – вот и срежут вам, соколики, премию, зато в карты больше играть не будете.
– Чем писать-то, пальцем? – всё также дерзновенно продолжал Витя.
Объект обращения выдал им обоим по не менее засаленным, чем сама тетрадка, ручкам, и они взялись за написание диктанта по теме «чего нельзя делать на заводе». Наблюдавший за сценой с немым укором Семён переиначил неприятный для них диктант по своему разумению, используя такие «казённые» выражения века из девятнадцатого, какие могли вызвать если не смех, то по крайней мере недоумение. По факту написания диктанта Геннадий Петрович собрал листки у своих подопечных и сел пить чай. Защитники здорового синтаксиса мириться с подобным языковым надругательством не желали, отчего незамедлительно отправились к Сергею Максимовичу.
– Как, ещё и в карты? – удивился тот.
– Может быть вы с ним поговорите? – взмолил Фалафель.
– Я бы поговорил, если бы Петрович не был таким упёртым. Он однажды поссорился с ребятами вроде вас, тоже из-за карт. Весь месяц воевали, чуть до драки не дошло. Подождите, может отойдёт ещё, – толковал несостоявшийся третейский судья.
Следующий час случился довольно напряжённо: проигравшиеся разбирали остатки станков, помогали отвозить стружку и вообще познавали все прелести заводского бытия. Под конец всех этих развлечений истекающий потом Витя подошёл к Геннадию Петровичу со словами:
– Я всё.
– Как всё?
– Вот так, уже два часа.
– Раз так, то иди.
Геннадий Петрович не растерзал подчинённого ему вольнодумца исключительно потому, что в данном случае его сдерживали нормы трудового кодекса. Суть дела состояла в разнице возрастов между Витей и Семёном, из-за которой первый работал до двух часов, когда как второй до четырёх. Пожалуй, тут и крылось главное разочарование для тех, кто работал на заводе впервые, ибо при такой разнице в отработанных часах платили им одинаково. Существовала и оборотная сторона этой медали из дерьма – немаленький процент «сезонных рабочих» проводил отведённый им рабочий день, а скорее утро на уютном стульчике или не менее уютной лавочке, преспокойно уходя в двенадцать. Подливало масло в огонь и наличие у «месячных» рабочих специального пропуска, позволявшего им уходить по первой прихоти. Многое зависело в том числе и от цеха и природного везения, поэтому кто-то впахивал, как трактор, а кто-то без угрызений совести покидал завод в двенадцать, причём получая абсолютно одинаковые деньги. Семёну не повезло от слова совсем, и ему пришлось работать за двоих. Геннадий Петрович погонял его отвозить многокилограммовые, скользкие, торцовые фрезы на конусной оправке на заточку, вывозить мусор и заниматься прочим мракобесием, в том числе помогать с постройкой упомянутой утром опалубки. Наконец наступил второй технический перерыв, и Семён был отослан ставить чайник.
– Может быть не будем форсировать события? – как бы невзначай начал он.
– Какие события? – дал заднюю Геннадий Петрович.
– Объяснительные.
– Знаешь, как в «Тринадцати стульях» говорилось – спасение утопающих дело рук самих утопающих.
– Их двенадцать было.
– Ах, да. О чём это я?
– О том, что нужно уметь прощать ближних и дальних своих, особенно в первый раз.
