Громов замолчал, осатанелыми глазами посмотрев на Таню. После гневной тирады грудь его часто вздымалась. Он начинал остывать, и злость постепенно переходила в тревогу. Таня обняла себя за плечи, будто замерзла.
– Контролировать? – тихо уточнила. – Поэтому я должна к тебе вернуться? Чтобы быть у тебя под рукой?
– Не под! – снова вспыхнул Громов. – А в руках! В моих!
– Так не строят отношения, – разочарованно произнесла она, – нельзя загонять дорогого человека в угол, нельзя хватать его за руки, чтобы он не ушел, нельзя говорить того, что говорил ты…
– А что можно? – прорычал Громов, выставив свои руки по двум сторонам от её лица и уперевшись в стену ладонями.
– Ты всё равно не слышишь никого, кроме самого себя.
Евгений наклонился, обхватывая ладонями плечи Тани и боясь, что она может уйти, оставить его или попросту раствориться в воздухе – настолько хрупкой и маленькой казалась в этот момент.
– Вот опять! – воскликнула она, чувствуя, как плечи пронзила острая боль от сильного хвата горячих ладоней. – Отпусти меня!
Громов округлил глаза, вспоминая то, что Таня сказала про маму. Отпустить. И молнией в голове пронесся вопрос о том, почему он должен отпускать самых дорогих людей в жизни.
– Я не хочу тебя отпускать! – неосознанно крепче сжимая пальцы произнес Евгений, наклоняясь ниже.
– Я хочу! – сквозь слёзы простонала она. – Отпусти! Убери руки!
Евгений не торопился повиноваться. В серо-голубых глазах молодого мужчины отчетливо плескались непонимание и растерянность мальчишки. Он не умел по-другому. Серьезных отношений толком не было. Он не знал, как взаимодействовать с любимой и, боясь потерять, цеплялся так, как умел. Руками. Психологическим давлением. Чем угодно! Лишь бы она была рядом. Без неё всё пустое. Даже родной лёд. Даже рядом с Алисой, которую раньше Евгений считал незаменимой для себя. Но незаменимой и единственной оказалась Таня – случайное отклонение, появившееся в жизни по вине автомобильной аварии. Их пути не должны были сойтись, они не должны были вставать в пару. Но после этого жизнь Громова разделилась на «до» и «после». Уже второй раз. Первый случился, когда ему было шестнадцать.
– Отпусти меня!
Евгений медленно, палец за пальцем, разжал ладони и убрал их от Тани.
– Это твое окончательное решение? – собирая по осколкам строгость и холодность, поинтересовался Евгений, выпрямляясь и вновь смотря на Таню свысока.
Она моргнула, чувствуя, как в горле образовался огромный ком, преодолеть который оказалось сложно. Таня мечтала сказать ему это короткое слово совсем при других обстоятельствах, но скажет сейчас:
– Да.
Громов опустил взгляд, направляя все силы на то, чтобы ничего не порушить в небольшой квартирке. Хотелось неистовствовать. Хотелось кричать. Хотелось снова схватить её, чтобы она не могла пошевелиться и, что ещё важнее, отдалиться ни на миллиметр. Но к этим же чувствам добавилась и изрядно уязвленная гордость.
– Уходи. Твои вещи в ванной. Дверь можешь просто захлопнуть, а я иду спать.
Таня старалась держаться, но голос начинал дрожать. Она торопливо дошла до гостиной и закрыла за собой дверь, обреченно падая на диван, но при этом слушая то, что происходило в прихожей. Таня слышала, как Женя одевался. Слышала, как звенела бляха ремня. Затем несколько долгих минут в коридоре не было никаких звуков, но эту тишину резко нарушил громкий звук захлопнувшейся входной двери.
Он ушел.
Несколько минут Таня провела на диване, обнимая себя за колени и боясь выходить в прихожую. Но пугало, как оказалось, не его присутствие, а его… отсутствие. И от мысли, что она сама в этом виновата, становилось только больнее. Она ведь могла бы согласиться. Что сейчас, что на том роковом балу. Могла. Хотела. Но…
Таня шмыгнула носом и пошла в ванную, чтобы умыться. Через два часа предстояло отправиться на тренировку. Поспать уже не удастся, как не удалось этого сделать нормально и ночью. Так что следов усталости на лице Тани будет предостаточно и без покрасневших от долгих рыданий глаз.
На небольшой тумбочке в прихожей, рядом со своей сумкой, Таня обнаружила серебряное кольцо. Она остановилась и моргнула, надеясь, что ей просто показалось. Женю трудно было представить без этой сережки. Его подвергали критике и частенько приписывали нетрадиционную сексуальную ориентацию. Таня помнила, как во время карьеры со Стасом тот вечно цеплялся к «гейской сережке» Громова. Но сразу же замолкал, как только Таня предлагала ему сказать это Жене в лицо. Однако ей нравилось это украшение. Евгению оно шло и добавляло какой-то резкости в бунтарский и упертый характер. Но Таня знала историю этого кольца, а потому бережно взяла в руку и вздохнула, понимая, что это, похоже, действительно конец.
Он отпустил. Отпустил их обеих.
– Ничего себе! – воскликнула Алиса, когда Евгений переступил на лёд. – Ты снял сережку? Что, юношеский максимализм оставил тебя в покое?
