Первый раз в жизни Громов надрался в шестнадцать, сразу после известия о том, что мамы больше нет. Влил в себя несколько литров непонятного алкоголя, а затем очнулся несколько дней спустя в больнице. Маму на тот момент уже похоронили. Он с ней не попрощался. И только с годами понял, что это было к лучшему. Прощаться было не с чем. Юлию хоронили в закрытом гробу.
Второй раз в жизни Евгений надрался вчера просто потому, что мысли о Тане заполнили всю его голову и, казалось, вот-вот полезут из ушей, горячей лавой медленно стекая по шее, обжигая кожу и добавляя к боли душевной ещё и боль физическую.
– Тогда почему ты напился вчера? – не отставала Таня, понимая, что Громов находится в куда более адекватном состоянии, чем пару часов назад. Вот только всё ещё не мог убрать ладоней от головы, безмолвно уведомляя о том, что ему больно даже моргать.
«Потому что в моей жизни появилась ты!» – мысленно проворчал Евгений, но вслух ответил лишь то, что так вышло.
Таню такой ответ не устраивал. Женя слишком хорошо себя контролировал, чтобы напиться просто «мимоходом». Да и клубы никогда не жаловал и не ходил вместе с коллегами по сборной.
– Ты сказал, – несмело начала она, – что виноват перед мамой…
– Когда? – не понял Евгений, прищурив покрасневшие глаза. Теперь он плохо соображал не из-за алкоголя, а благодаря настигшему похмелью. Таня приоткрыла рот, но Громов громко чихнул, а затем снова схватился за голову, буквально распластавшись на небольшом кухонном столе. Простуда вкупе с похмельем – отвратительное сочетание.
– Вчера, когда пришел…
– Ааа, – хмуро протянул Громов, отрывая голову от стола, – поэтому пустила? Ты ведь так любишь лезть мне в душу, копаться в моих вещ…
– Пустила, потому что промок насквозь и на ногах не стоял! – огрызнулась Таня.
– О-о-о, – застонал он, закрывая ладонями уши, – не кричи, пожалуйста!
Таня недовольно скрестила руки под грудью, откидываясь на спинку стула.
– И что я тебе по этому поводу рассказал? – тихо поинтересовался Евгений.
– Ничего, – холодно ответила она. – Я не расспрашивала об этом.
Тревога в глазах Жени сменилась удивлением. Он был уверен, что Таня воспользовалась его состоянием и расспросила обо всем. Но она уважительно отнеслась к его душевным травмам.
– Почему? – не понял он.
– Потому что если бы ты считал нужным, то рассказал сам, – вздохнула Таня.
– В тринадцать лет, – внезапно начал Евгений, – я узнал, что у отца есть любовница. И не одна.
Таня нахмурилась, внимательно наблюдая за Громовым и не понимая, как устроен его мозг. Почему, когда она просила что-то рассказать – он старательно молчал, а вот когда изобразила, что ей совершенно не интересно, то начал откровенничать? Но в любом случае Таня предпочла молчать и слушать. Слишком не хотелось «спугнуть» этот порыв.
– У нас с мамой были очень доверительные отношения, – продолжил Евгений, чувствуя образовавшийся в горле ком. – Знаю, это странно. Я ведь вроде мальчишка, а тут…
Евгений опустил взгляд на стол, пытаясь снова собраться с мыслями, но теперь это давалось сложнее.
– Я ввалился к отцу в кабинет, когда у него на коленях сидела очередная девица, – вспомнил Громов, презрительно поморщившись. – Она сразу выбежала, натягивая вниз юбку.
– А ты?
– А я стал истерить, что всё расскажу маме, – горько ухмыльнулся Евгений. – На что он махнул рукой и сказал: «иди, говори». Но я понимал, что это убьет её, Таня.
Громов поднял на неё взгляд, и Таню передернуло. Глаза Жени блестели не от похмелья, не от простуды. Они блестели от плескавшейся боли. Он искал в Тане поддержку. Она была ему жизненно необходима.
Как и сама Таня.
– И это… убило, – Громов снова закрыл лицо ладонями.
– Но она умерла, когда тебе было шестнадцать? – не понимала Таня.
– Я молчал три года, – проговорил Евгений, боясь посмотреть Тане в глаза. Так, как когда-то боялся посмотреть в глаза маме.
– Почему? – Таня наклонилась ближе.
– Потому, что она любила этого ублюдка, – огрызнулся Громов, убирая ладони с лица. – Она знала, что его любят женщины. И, возможно, даже подозревала, что он с ними спит, но любила всё равно. Однажды снова начала говорить о том, как скучает по нему, когда его нет, – сквозь зубы процедил Громов, вспоминая последний день её жизни, – и я понял, что так больше не может продолжаться. Я всё рассказал.
– И о том, что молчал три года?
– Нет, – со звенящей сталью в голосе и отчетливой ненавистью к себе ответил он. – Когда отец пришел домой, и мама накинулась на него, он перевел все стрелки на меня, сказав, что я обо всем давно знал и молчал.
Губы Тани шокировано приоткрылись, но затем она всё же поджала их. Вряд ли Женя хотел услышать что-то банальное из разряда «она тебя простила, она тебя любила».
– Её убил не он, – покачал головой Громов, – её убил я. Его ложь она проглотила бы. Но мою… Она не ожидала от меня такого предательства…
Евгений закрыл лицо ладонями, чувствуя, что ему просто хочется взвыть в голос. Он снова вспомнил это. Он снова вспомнил её взгляд.
