Между нами лёд. Книга 2 полностью

– Женя? – Юлия перевела взгляд на сына. – Это ведь не так? Ты узнал только недавно, да?

Алексей Симановский, стоявший на пороге квартире, самодовольно скрестил руки на груди, смотря на испуганного Женю, округлившего от страха свои большие глаза.

– Будь мужчиной, – ядовито подначивал он. – Скажи правду. Раз уж ты начал её говорить, говори всё, до конца.

– Мам, – юный Евгений сглотнул образовавшийся в горле ком, – я знал давно…

Юлия прикрыла глаза, сдерживая слёзы. Она давно смирилась с тем, что безразлична мужу, но сын был смыслом её жизни.

Женя сразу же бросился обнять её, но она выставила руку, не давая себя коснуться и совсем не представляя, что это было бы их последнее объятие.

– Не надо, родной, – произнесла она, – я сейчас улечу, ладно? Отдохну, развеюсь, а потом всё будет как прежде… Мне нужно… Нужно сменить обстановку…

– Мама! – умоляюще воскликнул Женя, чувствуя, что и сам готов вот-вот разреветься. – Я хотел как лучше!

– Лжи во благо не бывает, малыш, – покачала головой Юлия, с болью в глазах смотря на сына и как-то горько улыбаясь.

Она хотела обнять сына, но чувствовала, что если сделает это, то останется здесь. Но ей было необходимо несколько недель, чтобы не видеть этой квартиры. Не видеть место, которое она считала святым для их семьи – их семейное гнездышко. То самое, в которое, как оказалось, любимый муж приводил многочисленных женщин. А любимый сын об этом молчал. Три года…

– Я виноват в её смерти, Таня, – обреченно простонал Громов, боясь посмотреть на неё и увидеть в любимых карих глазах то же разочарование, что увидел в серых глазах мамы много лет назад. То разочарование, которое преследовало в ночных кошмарах. – Не он, Таня, а я…

Несколько минут между Татьяной и Евгением была гнетущая тишина. Громов тонул в воспоминаниях, приправленных адской головной болью и насморком.

– Ты не виноват, – несмело начала она, заметив, что за окном уже начинало светать. – Ты должен отпустить её, Женя, понимаешь?

Евгений снова опустил голову, чувствуя, как сердце сжимается от очередной порции болезненных воспоминаний. Много лет назад, в первое посещение катка, мама сказала ему нечто похожее, когда Женя боялся шагнуть на лёд.

– Ты ведь большой мальчик, – улыбнулась она. – Отпусти меня.

– Я не могу, – вымученно выдохнул он, – я не хочу.

– Но так жить нельзя, – покачала головой Таня и, забывая обо всем, что произошло между ними, неосознанно потянулась к нему и положила ладонь на его запястье.

Женя, удивленный такому жесту, приподнял голову. Вот только понять его эмоций по глазам Таня не смогла и, смутившись, убрала ладонь обратно на колено. Громов пытался поймать хоть одну мысль, которую можно было бы озвучить, но те будто разлетелись в разные стороны.

– Как я себя вел? – устало улыбнулся Женя, желая сменить тему, которую хотел поднимать меньше всего. – Дебоширил?

– Читал Есенина, – призналась Таня.

Женя успел и подебоширить, и поприставать к ней, но это было ожидаемо, а вот стихи…

– Серьезно? – брови Громова взметнулись вверх. Его мама обожала поэзию и пыталась привить эту любовь сыну путем частого чтения.

– Да, – смущенно улыбнулась Таня. И эта искренняя, девичья улыбка его Плюши, по которой он так скучал, будто стала бережным дуновением теплого воздуха, направленного на давнюю и глубокую рану Жени. И боль на мгновение отступила, позволяя Евгению вздохнуть свободнее. Он тоже улыбнулся в ответ.