Она помогала Николасу, который, не ставя никого в известность, первым сбегал к бреши (что странно, те стали появляться гораздо реже) и получал травмы. Она кое-как уговорила Пайпер помочь ей, хотя Первая очень долго отказывалась и убеждала, что в полном порядке.
И едва ли не каждую минуту Марселин спрашивала Стефана о его самочувствии. Ее паранойя дошла до того, что она могла явиться к нему посреди ночи. Стефан всегда встречал ее на пороге комнаты и говорил, что чувствует себя прекрасно. Но Марселин не успокаивалась, волновалась так сильно, что могла за всю ночь ни разу не сомкнуть глаз, и это серьезно беспокоило Стефана. Дошло до того, что в один из дней Стефан сказал, что она может остаться у него, если от этого ей будет спокойнее.
Только после он понял, насколько странно прозвучало это предложение. Но ни один из них не сделал шаг назад, и в итоге каждую ночь они засыпали рядом, а утром просыпались и видели, что успели либо переплестись ногами, либо обняться. Никогда прежде Стефан не думал, что способен испытывать радость и вину одновременно.
Он, разумеется, знал, что его радость эгоистична. Он не должен наслаждаться присутствием Марселин, ее прикосновениями и вниманием, которым она одаривала каждого, кому оказывала помощь. Но наслаждался, потому что это была Марселин. Самая прекрасная девушка во всех мирах, которая украла его сердце и до сих пор не вернула обратно. И Стефан даже мечтать не мог о том, чтобы Марселин вновь ответила ему взаимностью, но каждый раксов раз, когда она спрашивала его, как он себя чувствует, когда вливала магию в его тело, помогая восстановить ток его собственной магии, когда ложилась рядом и засыпала, Стефан думал, что это все же возможно.
Марселин опустила пустую чашу на стол и, нахмурившись, уставилась на линию горизонта. Сегодня терраса, где они расположились, выходила в сторону пляжа. Воздух пах морской солью, цветущим садом, сомнениями и страхами, которые Стефан различал слишком хорошо. С каждым днем его чувства восстанавливались, становились острее, и он все сильнее ощущал присутствие каждого в особняке. Прямо сейчас он хорошо ощущал Гилберта и Стеллу, которые гуляли где-то в саду, и Фортинбраса – хотя от него, разумеется, исходило ощущение магии. Фортинбрас слишком хорошо прятал свои чувства, чтобы кто-нибудь сумел их понять.
– Ты не замерзла? – спросил Стефан, пытаясь отвлечься от ощущения чужой магии.
– А ты? – Марселин взволнованно наклонилась вперед. Казалось, что она без проблем перегнется через стол между ними, скинув все на пол, лишь бы дотянуться до Стефана. – Тебе плохо? Что-то не так? Голова кружится?
– Я прекрасно себя чувствую. Не нужно спрашивать об этом каждую минуту.
– Ты был почти мертв! – зло выпалила девушка, хлопнув ладонью по столу.
– Ты тоже, и последствия оказались куда серьезнее.
– Но ведь все обошлось! Твоя магия была совершенна, а вот моя…
– Твоя магия прекрасна, Марселин. Невероятна. Она… – Стефан замялся, неуверенно коснулся ладонью груди – точно там, где под свитером и рубашкой был шрам, который останется с ним навсегда. У него не находилось слов, чтобы описать, насколько сильной оказалась магия Марселин, и потому он смиренно повторил: – Твоя магия прекрасна. Твоя мать гордилась бы тобой.
Марселин нахмурилась и приоткрыла рот, будто хотела что-то ответить. Стефану показалось, что время замедлилось и ускорилось одновременно.
– Боги, – выдохнул он, прикрыв рот ладонью. – Я… Я сказал это вслух?
– Ага, – растерянно кивнула Марселин.
– Боги, – повторил Стефан ошарашенно. – Я сказал это… Я сказал это вслух. Боги, Марси, я сказал это вслух!
Последние слова он едва не выкрикнул, радостно рассмеявшись.
– Твоя мать гордилась бы тобой, – торопливо повторил Стефан, боясь, что язык вновь перестанет слушаться. – Елена бы гордилась тобой. Боги, – судорожно выдохнул мужчина, уперев локти в колени и спрятав лицо в ладонях. – Я сказал это…
Стефан даже не представлял, что это когда-нибудь случится. Он пытался миллионы раз, и каждый оканчивался провалом, который разбивал его сердце снова и снова. Он испробовал тысячи способов, чтобы обмануть магию и хаос, но даже его знаний и умений, накопленных за семьсот лет, оказалось недостаточно.
А теперь он оказался свободен. Он умер, и проклятие, сковывавшее его все это время, спало.
Марселин мягко коснулась его рук, и Стефан резко вскинул голову. Она выглядела растерянной и даже напуганной, но стояла рядом и, кажется, не собиралась сбегать. Она смотрела на него с чувством, которое Стефан не мог описать, и ждала, пока он заговорит. Это оказалось очень сложно: горло сдавило страхом, болью и рыданиями, которые раньше Стефан позволял себе только в полном одиночестве.
– Прости, – пробормотал он и, поддавшись порыву, прильнул щекой к ее руке. – Прости меня. Я пытался побороть это, но ничего не получалось, но теперь, когда я умер и вновь ожил из-за сомнуса, я…
– Что? – взволнованно выпалила Марселин, когда он на секунду запнулся.
