С его дыханием творилось что-то странное: воздуха вдруг стало не хватать, и легкие болели так сильно, будто кто-то рвал их на части. Глаза нещадно жгло, магия билась, как птица в клетке. Фортинбрас не помнил, когда в последний раз ему было так больно – даже в минуты, когда просыпалось проклятие, он ощущал нечто иное.
– Я думал, – выдавил Фортинбрас, почувствовав, как ладонь Пайпер что-то стерла с его лица, – что это спасет их, но я… я убил их… В том зале, с тронами, который я тебе показывал. Это единственное место, которое я не смог восстановить магией. И каждый раз, когда я там, слышу, как они кричат, чувствую их кровь на своих руках… Они говорили, что я лаэртац, но Гилберт был прав, сказав, что я савацтар. Я поклялся служить Ребнезару и своей семье, любить и оберегать ее, но я…
Фортинбрас проглотил слова, готовые сорваться с языка, вместе со слезами и крепко обнял Пайпер. Ее пальцы вновь начали мягко гладить его волосы, и чувство безопасности и спокойствия медленно возвращалось, окутывая его теплом.
– Я думаю, это было милосерднее, чем если бы они стали демонами. И думаю, что они не осуждали бы тебя, – наконец сказала Пайпер.
Она не могла знать этого наверняка, но ее слова звучали так уверенно, даже правильно, что Фортинбрас хотел поверить им.
– Если бы Гилберт знал правду…
– Нет, – прервал Фортинбрас, спустя несколько секунд поняв, насколько злым был его голос. – Для него это будет равносильно признанию, что я во всем виноват, и об этом узнает вся коалиция. Я не хочу терять те крохи доверия, которые сумел заслужить.
– Тебе не нужно постоянно заслуживать их доверие или любовь. Ты заслуживаешь их просто потому, что ты – это ты. Ты не Предатель миров, и если надо, я сломаю хребет каждому, кто так думает.
Фортинбрас ожидал, что она улыбнется, однако этого не случилось. Пайпер была серьезна, как никогда раньше, что немного пугало.
– Не хочу, чтобы и тебя считали их врагом. Я просто хочу, чтобы вы были в безопасности, – пробормотал Фортинбрас.
– Вряд ли это возможно после того, что сказал Райкер.
Фортинбрас ждал продолжения до тех пор, пока не понял – его не будет. Пайпер давала ему возможность отложить неприятный разговор до лучшего времени – которое, разумеется, никогда не наступит, – и перейти к еще более неприятному разговору.
– Все спрашивали меня, – тихо сказала Пайпер, вновь проведя ладонью по его лицу и стирая слезы, которые Фортинбрас из последних сил пытался остановить. – Не знаю зачем, принцесса же все слышала и могла проверить с помощью своего крутого дара… Ну вообще-то она и проверила, – замявшись, добавила Пайпер. – Сказала, что Райкер не солгал.
И что ты насчет Некрополей не лгал. Я и не думала, что в них спрятано что-то… такое.
– Даже я не знал, что это. Прости, что не рассказал.
– Если бы ты рассказывал мне абсолютно все, Марселин бы решила, что мы уже женаты лет десять.
Фортинбрас нахмурился. Пайпер невозмутимо смахнула несколько прядок с его лба и посмотрела ему в глаза, еще влажные от слез.
– Думаешь, нам стоит прислушаться к Райкеру?
– Если он прав и в том, что спасение миров лежит в освобождении богов, то да.
– Значит, нам придется вернуться в Дикие Земли?
– Для начала следует сообщить о случившемся коалиции. Сомневаюсь, что они обрадуются, но если королева перестанет делать вид, будто не видела правды в моей душе, может, что-то и выйдет. Мы что-нибудь придумаем.
Пайпер натянуто улыбнулась и, что сильно удивило Фортинбраса, прижала его чуть ближе к себе. Мир будто замер, все проблемы и вся боль, копившаяся в нем годами, словно ушли глубоко внутрь, туда, откуда уже не могли терзать его. Фортинбрас ощущал дыхание Пайпер на своей макушке, тепло ее кожи, пока магия капля за каплей успокаивалась. Фортинбрас помнил, что расслабляться не стоило: только не сейчас, когда он наконец осознал, как сильно Гилберт ненавидит его; когда Райкер раскрыл себя и открыто рассказал о Некрополях, про которые не каждый житель Диких Земель знал. Однако рядом с Пайпер было так спокойно, что Фортинбрас не мог противиться желанию навечно растянуть этот момент.
– А почему Марселин может решить, что мы женаты?
Это было далеко не единственным, что волновало его, но слова будто сами собой сорвались с языка. Пайпер как-то натянуто рассмеялась и довольно ощутимо ударила его кулаком по плечу.
Шерае потребовалось два дня, чтобы угрызения совести хотя бы немного утихли. Каждый раз, смотря на Гилберта, молча принимая его поручения и слушая приказы, она видела, что он мучается: волнение и стыд отражались в быстрой, сбивчивой речи, нервных движениях и абсолютной неподвижности в моменты, когда они оставались наедине. Шерая слишком хорошо знала Гилберта, чтобы не понимать, как он жалеет о случившемся. Однако признал он это только на третий день, когда, сидя в своем кабинете, разбирался с письмами от коалиции.
– Принцесса говорит, что это правда, – произнес Гилберт будничным тоном, но Шерая прекрасно уловила, как дрогнул его голос. – Джулиан и старейшины сомневаются.
– Ты провел собрание без меня?
