Бэтэшки остались на месте последнего боя, бронеавтомобили съехали на обочины, чтобы контролировать разгромленную колонну слегка с боков. Из неглубоких, только начатых окопчиков поднялась пехота и стала редкой цепью, опустив винтовки с примкнутыми штыками прикладами в землю. Вперед лейтенант Карпенко направил все того же красноармейца Плахотнюка. Красноармеец, слегка волнуясь и не очень правильно выговаривая польские слова, громко потребовал от оставшихся в живых бросить оружие и сдаться в плен, обещая в противном случае немедленную смерть. За ним медленным настороженным шагом, взяв наперевес винтовки с примкнутыми штыками, двинулась прочесывать место бойни редкая пехотная цепь. Карпенко приказал сдающихся в плен панов категорически не трогать, раненых не докалывать. Оружие применять только в случае явного нападения.
С земли и со щебенки нехотя вставали очумелые солдаты в испачканных или окровавленных мундирах и поднимали вверх руки. Некоторые раненые, не в силах встать самостоятельно, — садились или просто приподнимались и жалобно просили о помощи. Красноармейцы не спеша прошли разгромленную колонну из конца в конец, согнав ходячих выживших панов направо от дороги. Туда же на шинелях оттащили и раненых. Оставив поляков под небольшой охраной и, приказав, перевязать друг друга, красноармейцы собрали брошенное оружие и проверили уцелевшие машины.
Лейтенант Иванов, взяв к себе в сопровождающие башенного стрелка Синичкина из своей второй бронемашины со снятым спаренным пулеметом наперевес, осмотрел так и ни разу не выстрелившие по ним трофейные пушки. Это оказались, судя по клеймам на казенных частях орудий и маркировке снарядных ящиков, 75-мм французские орудия еще времен империалистической войны. Пушки были на деревянных колесах и с однобрусными лафетами. Три, на его взгляд, в рабочем, хоть и слегка посеченном осколками состоянии, а у четвертой взрывом был поврежден тормоз отката и перебиты две деревянные спицы на одном окованном железом по ободу колесе.
Среди пленных не нашли ни подполковника, командующего колонной, ни капитана-парламентера, с которым говорил лейтенант Кравченко. Или успели сбежать в лес или затерялись среди убитых: некоторые трупы были весьма изувечены. Самым старшим по званию оказался раненый в плечо уланский вахмистр. Несколько солдат и улан говорили по-украински и сносно понимали русский. Их беглый допрос показал, что Ковель действительно занят пехотой (численность пленные не знали) Красной Армии. Польский гарнизон частью сдался в плен, частью дезертировал, а частью организованно покинул город, кто в западном — кто в южном направлении. Их колонна состояла из отдельных разрозненных подразделений, решивших вместе пробираться (а если придется, и пробиваться) в Венгрию, а оттуда во Францию, чтобы продолжить войну с германцами. Ну да. Сами французы в немцев даже не стреляют, а как набегут к ним через Венгрию или Румынию доблестные поляки — так сразу и начнут.
Советские командиры сошлись втроем и посовещались. Связь по рации с бригадой не удалось установить ни из танка Гординского, ни из броневика Иванова; и лейтенанты решили дальше на Ковель не идти (поляки, очень на то похоже, говорят правду), а вернуться с пленными и захваченными трофеями обратно. Среди сгоревших и посеченных железом и свинцом грузовиков нашлись четыре более-менее на ходу. Пробоины не в счет и двум пришлось заменять пробитые баллоны. Домкраты нашлись, а запасные взяли у поврежденных. В один грузовик навалили почти доверху оружие и прочую амуницию, а в три посадили здоровых пленных, и уложили раненых. За баранки посадили уцелевших польских шоферов, а рядом с ними — по красноармейцу с винтовкой.
Орудийные упряжки были в довольно плачевном состоянии, да и лошадей в них практически не осталось. Запрягать вместо них уцелевших уланских, ходивших под седлом и, возможно, не согласных менять
