Идиллию прервали чужие крики. Все обернулись. Караульные красноармейцы остановили на дороге десяток возбужденно гомонящих мужиков и парней в цивильной одежде, перед собой они толкали окровавленного человека в пыльном разодранном мундире. Мундир был темно-синего цвета — не военный. Похоже, полицейский. Иванов крикнул караулу: «Пропустить!». Руки явно избитого мужчины в мундире были стянуты сзади, на голову ему криво нахлобучили его же измазанную в грязи мятую фуражку. Несколько крестьян держали в руках охотничьи двустволки. А один, больше всех шумящий, уже успел нацепить на себя отобранный у избитого обладателя мундира ремень с револьверной кобурой и с гордостью размахивал польской версией нагана.
— Оружие спрячьте, — спокойно велел ему Карпенко по-украински. — Не надо перед нами размахивать. Еще пальнете случайно, так придется вас расстрелять за нападение на Красную Армию. Прямо на месте. И вы все, — он обратился к остальным, — повесьте ружья на ремни.
Когда оружие убрали, гомон возобновился.
— Тихо! — гаркнул Карпенко. — Один кто-нибудь говорите.
— Пан офицер, — заговорил, когда все замолчали, на не совсем привычном украинском мужчина с отобранным наганом, — это наш полицай, — он пихнул в спину избитого мужчину. — Он враг Советского Союза. Арестовывал в нашем селе коммунистов. Нас, украинцев, притеснял. Мы хотим, чтобы вы его расстреляли.
Избитый полицай шмыгал носом, пытаясь подобрать кровавые сопли, один его глаз полностью заплыл фиолетовой опухолью.
— Мы не уполномочены никого расстреливать, — строго ответил Карпенко. — И вы тоже не имеете права устраивать самосуд. Если ваш полицай виноват — им займутся компетентные органы. И приговор ему вынесет суд!
— А какой суд? — хитро спросил мужик с наганом. — Наш или ваш?
— Думаю, ваш.
— Так наш польский суд его отпустит, — парировал мужик. — У нас и суд, и полиция всегда заодно.
— Послушайте, — вздохнул Карпенко, — как у нас говорят, «не спешите поперед батьки в пекло». Мы всего лишь головной дозор нашей танковой бригады, разведка. Мы не можем в каждом селе заниматься польскими полицейскими и наводить порядок. Потерпите несколько дней. Еще сегодня подойдут танки, за ними — войска второго эшелона. А потом и тыловые службы. Насчет врагов Советского Союза и новой обновленной Польши — к ним. И сами не вздумайте никого стрелять — иначе, под суд попадете уже вы. Считаете, что полицейский враг, — заприте его куда-нибудь: в погреб или сарай — и ждите. Наши компетентные органы разберутся.
Вооруженные мужики и парни, притащившие избитого полицейского, недовольно насупились, но спорить не стали. Между ними и лейтенантами неожиданно протиснулась давешняя статная деваха с новым кувшином молока и большой эмалированной кружкой.
— Давайте, пан командир, — сказала она громко, — я и вам налью. А то ваши солдатики пили, а вам и не досталось, — она бесцеремонно совала в руки опешившему от ее молодого напора Карпенко кружку. — Батько велел сказать, — тихонько, чтобы не слышали односельчане, добавила деваха, — если вы полицая с собой не заберете — его хлопцы убьют.
Карпенко взял кружку, позволил наполнить ее пенящимся молоком и поблагодарил девушку. Лейтенант с удовольствием отпил из кружки — молоко было охлажденным, видно хранилось в погребе, и жирным, еще не сепарированным. Он утер второй ладонью белые «усы» вокруг рта и, почему-то, испытал жалость к избитому немолодому дядьке, хрипло втягивающему воздух окровавленным ртом.
— Вы полицейский в этом селе? — спросил он его.
— Да, — с трудом прошамкал дядька разбитыми губами.
— Коммунистов арестовывали?
— Как начальство приказывало, — медленно ответил по-украински польский полицейский. — Да и не коммунисты они были. Так, бузили слегка.
— Как это не коммунисты? — вмешался опоясанный наганом заводила, — Орест Яремчук, по-твоему, не коммунист?
— Отец его, Зиновий, — парировал полицейский, — да, был коммунистом еще в двадцатые годы. А сын его, Орест, никогда, насколько я знаю, в коммунистах не состоял. У нас он таким не числился.
— Так за что ж ты его арестовал?
— Бумага из города пришла: арестовать и доставить. Я и выполнил. А что, да почему — у начальника полиции интересуйся. Знаю, брошюрки у него нашли, против власти. За независимую от Польши Украину брошюрки, за борьбу с «ополячиванием» и про все такое прочее.
— Врешь ты все — «за борьбу с ополячиванием». А у начальника полиции мы еще поинтересуемся! Будь уверен! Все ответите за свои преступления!
— Я на государственной службе, — через боль оправдывался полицай, — что приказывали — делал. А по своему желанию, ты же, Григорий, знаешь, я никого из вас не обижал. На многое даже глаза закрывал. По-соседски.
— Глаза он закрывал! — продолжал брызгать слюной Григорий с наганом, — навек теперь глаза закроешь, падлюка ляшская!
— Ладно! — прервал пререкание Карпенко, — всем тихо! Вашего полицая мы забираем и передаем в особый отдел бригады.
— Дмитрий, ты чего? — удивился Иванов. — На черта он нам нужен? У нас свои задачи. Боевые.
