Миролюбивый поход полностью

— Володя, угощайся, — протянул Карпенко свою недопитую кружку командиру и товарищу. — Не спорь. Его надо забрать. Потом объясню.

Иванов пожал плечами, принял кружку и отхлебнул — пить прохладное молоко было приятно.

— Ладно, — не стал спорить лейтенант. — В особый отдел, так в особый отдел. Поручаю его тебе. Сам им и занимайся. Привал окончен! — громко добавил он красноармейцам. — По машинам!

— Сидоренко, — подозвал лейтенант Карпенко своего отделенного, — возьмешь поляка и отведешь в мою машину. В кузов. Ты за него отвечаешь.

— Есть, — козырнул Сидоренко и кивнул избитому полицейскому:

— Пошли, пан.

— Оружие полицейского отдайте, — Карпенко приблизился на пару шагов к все еще взбудораженному Григорию и протянул ладонь.

— Чего это? — возмутился и положил руку на кожаную трофейную кобуру сельский ватажок.

— А для порядка, — спокойно ответил Карпенко. — Полицейского вашего мы должны передать в особый отдел вместе с его табельным оружием. А будете возмущаться — отберем у вас заодно и все охотничьи ружья — по зайцам будете из пальцев стрелять.

— Мы ведь за вас. За Советы, — продолжал доказывать Григорий. — Нам самим оружие нужно, для поддержания порядка в селе.

— Товарищ Григорий, для поддержания порядка в вашем селе будут назначены и люди и уполномоченные службы. Потерпите. И сами не нарушайте порядок. Снимайте револьвер — не надо со мной спорить. Или вас тоже арестовать за компанию с полицейским и сдать нашим особистам?

Невнятно загомонили крестьяне с ружьями, но громко возражать не решились. До Григория тоже дошло, что если он не снимет револьверную кобуру сам — ему помогут красноармейцы.

— И, хлопцы, — обратился к местным жителям Карпенко, принимая висящую на ремне коричневую кобуру, — я вам очень не советую самим заниматься наведением порядка у себя в селе. Подождите Красную Армию. Не своевольничайте. Тем более, говорите, что вы за Советы. Не занимайтесь партизанщиной. Сейчас не 20-е годы. Расходитесь. А нам пора следовать дальше.

Когда оба лейтенанта отошли от кучки местных жителей, Карпенко объяснил Иванову спасение им поляка от разъяренных односельчан. Иванов без раздумий одобрил: ему тоже не понравился звериный энтузиазм польских украинцев. Убивать в бою нападающих первыми польских солдат — это одно. Докалывать иногда штыками пленных и раненых — уже попахивало дерьмово, хотя и со скрипом оправдывалось обстоятельствами. Ну, а избиение десятком вооруженных мужиков своего немолодого деревенского полицейского с последующим убийством — было им как-то уж совсем не по душе.

Пока Иванов забирался в башню командирского, с длинной антенной, бронеавтомобиля, Карпенко вернулся к своему автомобилю. Польский полицейский уже сидел на узкой деревянной скамейке в кузове полуторки. Рядом Сидоренко уже успел пристроить охрану — худенького лопоухого красноармейца, примкнувшего узкий штык к своей трехлинейке. Руки поляка по-прежнему были стянуты за спиной и явно доставляли ему мучения.

— Слушай, пан, — обратился к нему негромко Карпенко по-украински. — У тебя семья где?

— Жена здесь, дочка замужем в Замостье.

— Жену добрые односельчане не тронут?

— Думаю — нет. Она местная. Украинка. У нее здесь родня. Правда, мою веру приняла, когда замуж шла.

— Поблизости у тебя родственники или друзья есть?

— Начальство у меня в Любомле. Товарищи по службе там же. Не знаю, что с ними. В селе рассказывали, что там германцы были, разоружили солдат, полицию и ушли. И потом обратно какой-то наш, польский, отряд заходил — кого-то пострелял. Вроде бы, даже какую-то новую германскую полицию.

— А кто-нибудь знакомый из гражданских лиц у тебя поблизости есть?

— Кум есть. Тоже в Любомле живет.

— Теперь так. Мы не собираемся тебя сдавать ни в какой наш особый отдел. Считаю, пока не за что. Я тебя забрал, чтобы ты живым остался. Мы будем проезжать Вишнев. Оттуда, как я понял, до твоего Любомля рукой подать. Там тебя высадим, и иди к своему куму или к товарищам полицейским — пережидай, пока все наладится.

— Пан офицер, — задрожал разбитыми в кровь губами немолодой полицейский, — всю жизнь Бога буду за вас молить!

— Тихо ты, — осадил его благодарность Карпенко. — Во-первых, не шуми. Не привлекай внимание. А во-вторых, не за меня моли, а за девушку, что молоко мне поднесла и за отца ее. Он через нее предупредил, что тебя здесь наверняка убьют. Только не распространяйся об этом никому, чтобы им односельчане не мстили.

— Понял, — через силу изобразил на изуродованном лице подобие улыбки полицейский. — Это дальняя родня со стороны моей жены. Хорошие люди. Но за вас я все равно Бога и Деву Марию молить стану — вы ведь могли их и не послушать.

— Ладно. Моли. Мне без разницы. А руки тебе развяжут, когда от села отъедем. Пускай ваши мужики считают, что ты уехал на заклание.

— Понял, — кивнул поляк.

— Сидоренко, — тихо окликнул Карпенко отделенного командира, — как от села отъедем, чтобы местные не видели, развяжешь пану руки. И посади заранее рядом с ним санитара — пусть потом займется его физиономией и прочими телесными повреждениями, если есть.