— То же самое и мы можем спросить вас: «Оно вам надо»? Да, кого-то из нас вы, конечно, убить или ранить сможете. Но атаку уланского полка на пущенных в галоп лошадях вашим нескольким броневикам и горстке пехоты не остановить — сметем и на ту сторону прорвемся.
— А зачем вам на ту сторону? — продолжал тянуть время Рязанцев. — Там уже немецкие отряды, как по бульвару, на своих бронетранспортерах и танках разъезжают. Слышали, небось: они пару дней назад даже с этой, восточной, стороны Буга, в Любомле были. Выгребли подчистую оружие и продовольствие. Ваших поляков постреляли почем зря.
— Про германцев в Любомле мы слышали, вот и идем на ту сторону — их бить. А против бронетехники и их, и вашей, у нас тоже пушки имеются.
— Ох! Напугал! — оскалил, острые, желтоватые от табака зубы в усмешке Рязанцев. Пытались нас уже пушками напугать. Да вот, как раз, два дня назад. Возле деревеньки… Как она называется… Ива… Не. Ветла… Не. О! Верба! Мы под этой самой Вербой вашему польскому отряду чин чином, как полагается, сдаться предложили. Так нет же, они выкатили в поле батарею и начали с передков снимать…
— Слышали мы про этот бой, — подтвердил сумрачный дядька в уланском мундире. — Много вы наших там сгубили. А ваш пан Молотов утверждал, что с миром в Польшу идете.
— Вы читали речь товарища Молотова?
— Командиры читали. Пишет он там одно, а вы сюда, как и германцы, пришли захватчиками. Польшу между собой делите.
— А вы предпочитаете, чтобы ее всю целиком Гитлер захватил?
— Мы предпочитаем, чтобы ни его, ни вас на нашей земле не было.
— И что дальше? Почувствовав такое ваше
— Ладно, говорить о таком — не наше дело. Наше дело выполнять приказы. Мы передадим ваше предложение пану полковнику.
Двое поляков, так же невежливо, как и в первый раз, не попрощавшись, завернули коней и рысью пустили обратно. Красноармейцы вернулись к машине Иванова и отчитались в переговорах.
— Да, — кивнул лейтенант. — Пушки у них в колонне вполне могут быть. Какие-то упряжки в конской толчее просматриваются. Давайте так. Рязанцев, возьми топор, сруби где-нибудь прямую ветку метра полтора длиной, обтеши, привяжи к ней белую материю, хоть бы и портянку (только свежую), и сходи с Плахотнюком опять вперед, метров на сто. Вон, видишь, куст слева на обочину выдается? Пожелтевший.
— Вижу, — всмотрелся Рязанцев.
— Вобьешь этот флажок возле дороги на уровне куста. Крепко вобьешь, чтобы ветром не свалило. Уверен, поляки к вам опять подскачут. Скажешь им, что дальше этого флажка им заходить и заезжать запрещается — открываем огонь без предупреждения. Также передашь, что мы тотчас ударим из пушек, если они свои орудийные упряжки свезут с дороги. Только увидим, что их орудия не на шоссе — бьем на поражение. Насколько мы говорим серьезно — пусть еще раз вспомнят Вербу. Касается это и спешенных улан, которых послали в лес. Заметим их по эту сторону флажка — стреляем. И стреляем не только по ним, но и по колонне. Просто воспримем этот факт, как нападение на нашу позицию.
— Есть, товарищ командир, вбить флажок и предупредить поляков, — браво козырнул довольный Рязанцев и побежал выполнять приказ. Двое верхоконных поскакали навстречу Рязанцеву и Плахотнюку еще до того, как они успели дойти до указанного Ивановым куста.
— Куда вы направляетесь? — спросил сумрачный дядька.
— Куда командир приказал — туда и идем, — ответил Плахотнюк, несший на плече прямую полутораметровую заостренную топором ветку, на которую была повязана почти белоснежная свежая портянка. Поляки поставили коней поперек шоссе, мешая проходу красноармейцев. Рязанцев и Плахотнюк попытались обойти их с разных сторон, но уланы, понукая шенкелями и поводом свои фыркающие средства передвижения, опять загородили им дорогу.
— Слушай, пан, — зло улыбнулся крепкий телом и кулаками Плахотнюк сумрачному усатому улану, — добром прошу: не мешай — штыком пырну.
— А саблей пан по шее получить не желает? — дядька похлопал левой рукой по сверкающему начищенной латунью эфесу клинка, наискось закрепленного в ножнах под левой лопастью седла. — Пусть даже и по такой бычьей, как у него.
Плахотнюк на грубый комплимент своей крепкой шее не обиделся и снова попробовал обойти лошадь, и снова улан его не пропустил. Плахотнюк длинно и матерно высказался о дядьке, его матери и коне под дядькой, предположив некий противоестественный физиологический процесс между ними в разной последовательности; выронил белый флажок на дорогу; схватил поляка двумя руками за левый сапог, резко вырвал его назад из стремени и мощно толкнул ногу вверх. Сумрачный дядька не успел ничего предпринять, как вылетел из седла на другую сторону и тяжело рухнул на довольно жесткое покрытие шоссе. Молоденький офицерик успел было схватиться правой рукой за свою саблю, но длинный граненый штык трехлинейки Рязанцева уже остро уперся ему в нагнувшуюся грудь.
