Они потеряли связь друг с другом после того как мои родители перебрались в Германию, но восстановили общение пару лет назад. Ке теперь жила в Джорджии со своим мужем Вуди. Я никогда с ней не встречалась, и была рада у нее поучиться, чтобы доказать матери, насколько могу быть полезной. Я представляла вкусную еду, которую мы приготовим вместе, так что я наконец верну свои долги, отплачу за любовь и заботу, которые много лет воспринимала, как должное. Блюда, способные ее утешить и напомнить о Корее. Еду, приготовленную именно так, как она любит, поднимающую настроение, питающую тело и придающую сил, так необходимых ей для выздоровления.
Некоторое время мы вместе смотрели телевизор, молча вычесывая из шерсти Джулии репьи и ища клещей, чтобы их сжечь, пока она тяжело дышала на боку, била нас лапами по запястьям, требуя внимания каждый раз, когда наши глаза смещались от нее к экрану. Мама рано легла спать, и я понесла свою сумку наверх.
Моя спальня располагалась над спальней родителей, широкий прямоугольник сужался до маленьких ниш с выступами крыши по обеим сторонам. В одной из ниш располагался мой письменный стол, а шкаф для проигрывателя с колонками и сиденье с синей подушкой у окна – в другой. Ниши были выкрашены в ярко-мандариновый цвет, а средняя часть – в мятный, так что верхняя часть дома громко возвещала: здесь живет девочка-подросток.
«Прекрати это безобразие!» – ругалась с лестницы мать, пока я прибивала к потолку психоделические гобелены и прикалывала к стене гигантские постеры Дженис Джоплин из «Звездных войн». Я нашла старый шкаф для проигрывателя с его уродливыми деревянными динамиками в секонд-хенде. «Мы можем его покрасить!» – воскликнула я, взволнованная идеей разделить творческий проект с матерью. Но как только мы вернулись с ними в дом, я была предоставлена самой себе. Я расстелила в гараже газеты и покрасила шкаф из баллончика в черный цвет. И не дав ему как следует высохнуть, сразу же нанесла поверх крупные белые горошины, которые, конечно, стекали и деформировались, создавая впечатление тающей коровы. Это напомнило мне о многих подобных бездумных подростковых промахах, особенно тот момент, когда я поставила старый альбом Леонарда Коэна и вспомнила, что этот проигрыватель воспроизводит только монофонические записи.
Я открыла окно, сетку с которого сняла и спрятала в кладовке много лет назад, и выбралась на крышу. Я оперлась спиной о грубый толь, установила ноги над водосточным желобом и обрела устойчивое положение на скате крыши. В небе сияли мириады звезд, более яркие, чем даже те, что я помнила из детства, неомраченные огнями города. Снизу доносилось пение сверчков и лягушек. С другого конца крыши, когда мои родители спали, я обычно спускалась по колоннам портика и встречалась с парнем, которого завербовала быть моим водителем этой ночью. До своих освободителей я добиралась по гравийной дорожке, идя на шум работающих на холостом ходу двигателей. Наконец я была свободна.
Улизнув из дома, чаще всего мы болтались без дела. В большинстве случаев подбиравшие меня дети даже не были близкими друзьями, просто скучающие одноклассники или мальчики постарше с правами, которым больше нечем было заняться. Время от времени в лесу устраивался рейв[81], и мы наряжались в замысловатые костюмы, и танцевали вместе с незнакомыми хиппи. Иногда я воровала ликер, оставшийся с праздничных вечеринок родителей, и, как осторожный химик, незаметно откачивала из разных бутылок жидкость, чтобы смешать ее с содовой и выпить в парке. Но большую часть времени мы просто катались по округе, слушая компакт-диски. А порой отваживались на путешествие длиной в час до водохранилища Декстер или Ферн-Ридж, чтобы просто посидеть на причале и посмотреть на черную воду, темную, как нефть в ночи, открытое всем ветрам пространство, которое мы использовали в качестве резонатора того, насколько мы сбиты с толку в отношении самих себя и того, что именно мы чувствуем. В другие ночи мы подъезжали к парку Скиннер-Бьютт, чтобы получше рассмотреть унылый город, который держал нас в заложниках, выпить кофе и съесть картофельные оладьи в круглосуточном ресторане
Я не могла не заметить, насколько теперь изменились обстоятельства. Я снова была здесь, на этот раз вернувшись по собственной воле и больше не планируя безумный побег в темноту, но отчаянно надеясь, что тьма не вернется.
Первые пару дней все было тихо и спокойно. Мы все ждали, что будет дальше, как будто что-то зловещее маячило поблизости, медленно крадясь по периметру дома. Но поначалу мать чувствовала себя нормально. Я подумала, что прошло уже три дня, может, все как-нибудь обойдется.
