Утром четвертого дня мать начало тошнить и впервые вырвало. Я не могла удержаться от эгоистичной мысли о том, что все мои старания смыты в канализацию. Я пыталась поддерживать оптимальный уровень ее гидратации, настаивая на том, чтобы она пила воду в течение дня, но каждый час она мчалась обратно в туалет, не в силах ничего удержать в себе. В четыре часа дня я обнаружила, что она скрючилась над унитазом и в поисках облегчения сунула два пальца в рот. Мы вместе с отцом ее подняли и уложили обратно в постель. Мы ее отругали, говоря, что, если она не будет стараться удерживать пищу внутри, ей не станет лучше.
Вечером я позвонила в
Мы надеялись, что пик побочных эффектов пройден, но на следующий день все стало только хуже. Измученная, она была слишком слаба, чтобы встать с кровати и сходить в туалет, так что мне приходилось бегать к ее постели с розовым пластиковым ведерком в форме сердца, в котором в детстве хранились мои игрушки для купания. Часто к тому времени, когда я споласкивала ведерко в ванне, мне приходилось бежать обратно и снова его подставлять. К шестому дню ее состояние начало ухудшаться. Она была записана на осмотр к онкологу во второй половине дня, и мы решили привезти ее пораньше.
Именно тогда мы поняли, что мама не в себе. Она не могла самостоятельно стоять. Не могла говорить и лишь тихо стонала, раскачиваясь взад и вперед, как будто у нее галлюцинации. Вместе с отцом мы довели мою мать до машины, положив ее руки на свои плечи, чтобы она смогла держаться на ногах. Мы усадили ее на пассажирское сиденье, а я сидела сзади, пока отец вел машину. Я наблюдала, как закатились ее глаза. Как будто ее личность полностью исчезла и она входила в другой ментальный план. Пытаясь вырваться из ада, где оказалась, мама начала отчаянно биться о дверцу машины. Папа громко велел ей прекратить. Одной рукой он держал руль, а другой обхватил маму.
«Останови машину!» – закричала я, боясь, что она вырвется из его хватки и выпадет на тротуар. Отец перенес ее на заднее сиденье, где я подхватила маму под мышки и прислонила к себе. Я крепко ее держала, пока она стонала и извивалась, пытаясь ухватиться за ручку двери. Когда мы наконец прибыли в онкологическую клинику, они мельком взглянули на нее и сказали, что нам нужно ехать прямиком в отделение неотложной помощи.
В больнице Ривербенда отец обнял ее за плечи и посадил в инвалидное кресло. Двое мужчин в синей форме на стойке регистрации сказали нам занять место в зале ожидания. Все кабинеты были заняты. Они без сочувствия смотрели на мою мать и на меня, пока я пыталась удержать ее от падения с инвалидного кресла. Она стонала, раскачивалась и размахивала руками, будто боролась с невидимой силой. Отец с силой хлопнул ладонями по стойке регистрации.
«ПОСМОТРИТЕ НА НЕЕ – ОНА УМРЕТ ПРЯМО ЗДЕСЬ, ЕСЛИ ВЫ НАМ НЕ ПОМОЖЕТЕ».
Он выглядел взбешенным. В уголках его губ образовалась белая пена, и на мгновение мне почудилось, что он готов ударить одного из них.
«Смотрите! – сказала я, указывая на пустой кабинет. – Эта комната пуста! Пожалуйста!»
Они уступили и позволили нам занять кабинет. Спустя некоторое время, показавшееся нам вечностью, доктор наконец прибыл. Организм матери был сильно обезвожен, и, насколько я помню, уровень магния и калия у нее был опасно низким. Ей придется провести здесь ночь. Медсестры увезли ее на больничной койке в палату наверху, где подключили к ряду капельниц, чтобы стабилизировать ее состояние. Отец послал меня домой, чтобы собрать вещи, которые могут ей понадобиться.
Когда я вышла, уже стемнело. В одиночестве в машине я наконец позволила шоку раствориться в слезах. Все, что я когда-либо делала в своей жизни, казалось таким вопиюще эгоистичным и незначительным. Я ненавидела себя за то, что не писала Ынми каждый день, когда она была больна, за то, что не звонила чаще; за то, что не понимала, каково приходилось ухаживающей за ней Нами Имо. Я проклинала себя за то, что не приехала в Юджин раньше, за то, что не была вместе с ними на приемах у врачей; за то, что не знала симптомов болезни, на которые необходимо обращать внимание. И, возможно, в отчаянной попытке уклониться от ответственности, моя ненависть пролилась и на отца. Скольких бы страданий удалось избежать, если бы он прислушался к тревожным сигналам, если бы мы привезли ее в больницу при появлении первых симптомов болезни.
