Отец забрал эту новообретенную дисциплину с собой обратно в Юджин, где стал успешным торговым агентом, получающим удовольствие от решения проблем и делегирования задач. После четверти жизни неудач он наконец нашел то, что у него отлично получалось, и отдал этому делу всего себя. Частично эта жертва означала, что он жил жизнью борзой собаки – смотреть вперед, ощущать запах крови и бежать изо всех сил.
Но болезнь моей матери – не та проблема, где он мог применить свое умение договариваться или проявить усидчивость и трудолюбие. И поэтому он начал чувствовать себя беспомощным, а затем и вовсе попытался сбежать.
Однажды я вернулась домой в полдень, сонная и измученная еще одной ночью, проведенной на больничной скамье, и нашла отца сидящим за кухонным столом. В доме пахло гарью.
«Это не я», – пробормотал он себе под нос. Отец просматривал свою страховку на машину, качая головой. Он поднес телефон к уху, собираясь урегулировать вторую аварию, в которую попал на этой неделе. И в обеих он был виноват. В мусорном ведре валялись два кусочка почерневших тостов; в тостере дымился третий.
Я отключила тостер и взяла нож для масла, чтобы соскрести пригоревшую корочку в раковину. Затем положила тост на тарелку и поставила рядом с ним на стол.
«Я не такой», – сказал он.
Тем же вечером, перед отъездом в больницу, я застала его все на том же месте: он то засыпал, то просыпался, что-то бессвязно бормоча. На нем были майка и белые трусы.
Было девять часов, а он уже выпил две бутылки вина и сосал один из леденцов с марихуаной, которые купил в аптеке для моей матери.
«Она не может даже на меня смотреть, – пробормотал он, начиная рыдать. – Мы не можем даже смотреть друг на друга без слез».
Его широкая грудь вздымалась и опускалась. Трещинки на губах были темно-фиолетовыми от вина. Я часто видела папу в слезах. Он был чувствительным парнем, несмотря на твердость характера. Отец не умел ничего от нас скрывать. В отличие от моей матери он не сберегал свои 10 процентов.
«Ты должна пообещать, что никогда меня не бросишь, – сказал отец. – Обещаешь?»
Он потянулся и схватил меня за запястье, надеясь на утешение. В другой руке он держал недоеденный ломтик «Ярлсберга»[86], который сложился пополам, когда он ко мне наклонился. Я боролась с желанием вырвать свою руку. Я понимала, что мне следует испытывать сочувствие или эмпатию, преисполниться духом товарищества или состраданием, но я лишь сгорала от обиды.
В игре с самыми высокими ставками и непредсказуемыми раскладами он был нежелательным партнером. Он был моим отцом, и я хотела, чтобы он хладнокровно меня подбадривал, а не пытался подтолкнуть идти по этой дороге скорби в одиночку. Я даже не плакала в его присутствии, опасаясь, что он воспользуется моментом, чтобы помериться силой горя, выяснить, чья любовь сильнее и для кого утрата будет тяжелее. Более того, меня до глубины души потрясло то, что он высказал вслух то, что я считала невыразимым. Вероятность того, что она не выкарабкается, что будем мы, но не будет ее.
Через две недели мама наконец смогла вернуться домой. Я установила в ванной обогреватель и приготовила ей ванну, часто проверяя воду, чтобы довести ее до идеальной температуры. Помогая ей подняться с кровати, мы медленно дошли до ванной. Она была слаба и переступала так, словно заново училась ходить. Спустив с нее пижамные штаны, задрала рубашку, как она делала для меня, когда я была ребенком.
Перенеся ее вес на свое плечо, опустила маму в ванну. Я напомнила ей о тимчжильбане и о пари, которое она выиграла. О том, как неловко, должно быть, чувствовали себя Питер и отец, вынужденные сидеть голыми вместе. Нам повезло – мы давно чувствуем себя комфортно друг с другом. Что есть семьи, где стесняются наготы. Я тщательно вымыла ее черные волосы и, ополаскивая, изо всех сил старалась к ним не прикасаться из опасения повредить.
«Посмотри на мои вены, – сказала она, осматривая свой живот сквозь воду. – Разве это не страшно? Они кажутся черными. Даже когда я была беременна, мое тело не выглядело таким странным. Как будто в меня вкачали яд».
«Лекарства, – поправила я ее. – Убивающие все плохое».
Открыв слив, помогла ей выбраться из ванны, промокнув желтым махровым полотенцем. Я старалась все делать как можно быстрее, опасаясь возможного падения. «Облокотись на меня», – сказала я, заворачивая ее во флисовый халат.
