По мере того как вода начала уходить, я заметила черный осадок, скопившийся на белых стенках ванны и опускающийся вместе с поверхностью воды. Оглянувшись на мать, обнаружила, что голова была покрыта проплешинами. Местами отсутствовали большие пряди волос, обнажая бледную кожу головы. Разрываясь между попыткой удержать ее на ногах и стремлением броситься к ванне и смыть улики, я оказалась слишком медлительной, чтобы помешать маме мельком увидеть себя в ростовом зеркале. Я почувствовала, как ее тело обмякло, выскользнуло из моих рук, как песок, просачивающийся сквозь пальцы, и опустилось на ковер.
Мать сидела на полу и рассматривала свое отражение. Она провела пальцами по волосам и посмотрела на пряди, оставшиеся у нее в руке. Это было все то же ростовое зеркало, перед которым она крутилась больше половины своей жизни. Наносила крем за кремом, чтобы сохранить подтянутую, безупречную кожу. Примеряла наряд за нарядом, проходилась, демонстрируя идеальную осанку, с гордостью себя разглядывала, позируя с новой сумочкой или в новой кожаной куртке. Но сейчас в этом зеркале, долгое время тешившем ее тщеславие, перед ней предстала странная и отталкивающая незнакомка, неподвластная ее контролю. Она начала плакать.
Я присела рядом и обняла ее трясущееся тело. Мне хотелось плакать вместе с ней, глядя на этот образ, который я тоже не узнавала, это гигантское физическое проявление зла, вошедшего в нашу жизнь. Но вместо этого я почувствовала, как мое тело напряглось, сердце ожесточилось, чувства застыли. Внутренний голос приказал: «Не ломайся. Твой плач равносилен признанию опасности. Если ты заплачешь, она не остановится». Так что я успокоила внутреннюю дрожь и собралась с силами, не только с целью утешить мать ложью во спасение, но и для того, чтобы действительно заставить себя в нее поверить.
«Это всего лишь волосы, омма, – сказала я. – Они отрастут».
Прошло три недели, и мать начала поправляться, восстановив силы к концу июня, как раз ко второму курсу лечения.
Был разработан план, согласно которому к нам должны были присоединиться три кореянки, что-то вроде стратегии «Свистать всех наверх!». Друзья, родственники и работники больницы в один голос уверяли нас в том, что мы будем лучше ухаживать за больной, если часть времени уделим заботе себе. При наличии дополнительной помощи у нас появится возможность сосредоточиться на ее диете, подумать о блюдах корейской кухни, которые будут достаточно соблазнительными и легкими для усвоения, несмотря на тошноту.
Первой прибудет тетушка Ке. Затем, через три недели, ее сменит ЛА Ким, а еще через три недели предположительно должна приехать Нами. Но поскольку Нами Имо была единственной сиделкой Ынми в течение двух лет вплоть до ее смерти, мы надеялись, что дело до этого не дойдет. Мы полагали, что достаточно хорошо справимся сами и избавим ее от вида второй сестры, проходящей все те же испытания.
С приездом тетушки Ке, казалось, что все наладится. Она излучала спокойствие и сосредоточенность, как строгая медсестра. Невысокого роста, крепкого телосложения, с широким лицом, она была на несколько лет старше моей матери. Я думаю, ей было за шестьдесят. Свои длинные «соль с перцем» волосы она собирала в пучок, как истинная дама. Если она улыбалась, ее губы вытягивались в ниточку и замирали на полпути, прежде чем их кончики начинали устремляться вверх.
Мы втроем столпились вокруг нее у кухонного стола. Ке приехала, готовая направлять и отвлекать, вооружившись распечатками новейших исследований, корейскими масками для лица, лаками для ногтей и пакетиками семян. Мама была в пижаме и куталась в халат. Ее волосы торчали неаккуратными клоками, как у нелюбимой куклы.
«Завтра утром я хочу, чтобы мы все посадили это», – сказала Ке.
Она продемонстрировала три тонких пакетика. Семена краснолистового салата, который мы использовали для ссама[89], помидоров черри и корейского зеленого перца. Однажды в детстве я произвела впечатление на мать, интуитивно обмакнув целый сырой перец в самджан в барбекю-ресторане в Сеуле. Горечь и пряность овоща идеально сочетаются с пикантным соленым вкусом соуса, приготовленного из ферментированного перца и соевых бобов. В этом акте прослеживалась поэзия – воссоединить сырой продукт с его дважды умершим родственником.
«Это очень старый вкус», – сказала тогда моя мать.
«Каждое утро мы будем прогуливаться по дому, – продолжала Ке. – А затем поливать наши растения и смотреть, как они растут».
Ке была рассудительной и вдохновляла своим примером. Так что с ее появлением во мне ожила уж было совсем утраченная надежда. Без возможности опереться на расклеившегося отца, ее присутствие стало для меня облегчением. Она твердо заявляла: «Я здесь». С Ке моя мать действительно получала шанс справиться с болезнью, исцелиться.
«Большое спасибо, что приехала, онни», – сказала мать.
