Я вытерла лицо рукавом и опустила окна. Была первая неделя июня, дул теплый ветерок. Луна представляла собой ярчайший тонюсенький серпик, любимую форму мамы. Я подшучивала над ней каждый раз, когда она ею восторгалась, говоря, что это – довольно произвольное предпочтение, если выбирать приходится всего лишь из трех лунных фаз. Я проехала мимо муниципального колледжа Лейн и прибавила скорость на Уилламетте. Я попыталась переключить мысли с мамы и сосредоточиться на дороге, высматривая оленей на поворотах.
Дома я прихватила мягкий плед из гостиной; мамины лосьоны, средство для очистки кожи, тоник, сыворотку и гигиеническую помаду с полочки в ванной; мягкий серый кардиган из ее шкафа. Я упаковала сумку на ночь для себя и свежую одежду для нее, когда нам разрешат уйти. Вернувшись в Ривербенд, я увидела, что мать спит. Отец предложил поехать домой вместе, но я не могла вынести мысли о том, что она проснется в больнице одна, не понимая, как она вообще здесь оказалась. Я предложила ему отдохнуть и приехать утром, а сама растянулась на мягкой скамье у окна.
В ту ночь, лежа рядом с ней, я вспомнила, как в детстве, чтобы согреть свои холодные ноги, просовывала их между бедер матери. Как она при этом дрожала и шептала, что всегда готова страдать, лишь бы меня утешить, что именно так можно понять, действительно ли человек тебя любит. Я вспомнила, как она разнашивала для меня сапоги, чтобы, когда я их получу, я смогла сразу комфортно их носить. Сейчас, больше, чем когда-либо прежде, я отчаянно желала найти способ взять на себя ее боль, доказать матери, как сильно я ее люблю. Если бы я только могла забраться на ее больничную койку и прижаться к ней достаточно близко, чтобы снять с нее бремя страданий. Казалось справедливым лишь то, что жизнь предоставляет мне возможность доказать свою дочернюю почтительность. За те месяцы, когда мать была для меня сосудом, ее органы смещались и сжимались, чтобы освободить место для моего существования, и за агонию, которую она пережила, производя меня на свет, я была бы счастлива отплатить ей добром. Пройти обряд посвящения единственной дочери. Но все, что я могла, это лежать рядом, готовая встать на ее защиту, и слушать медленное и ровное гудение машин, тихие звуки ее вдохов и выдохов.
Матери потребовалось несколько дней, чтобы снова заговорить. Две недели она оставалась в больнице. Отец находился с ней днем, а я проводила рядом ночи.
Этот новый режим не сулил отцу ничего хорошего. Жизнь преподнесла ему роскошный подарок – взять отпуск, чтобы помочь моей матери в ее лечении, но проявление заботы не было его сильной стороной, злосчастное испытание для человека, лишенного родительского попечения.
Он не знал своего отца, который во время Второй мировой войны служил десантником. Предположительно во время аварийной посадки над Гуамом[85] его парашют зацепился за дерево, и он провисел там несколько дней, став свидетелем гибели всего своего подразделения, прежде чем его наконец спасли. Вернулся он совсем другим человеком. Он бил своих детей. Ставил их коленями на стекло и посыпал солью их раны. Он изнасиловал свою жену, оплодотворив ее моим отцом. В конце концов она от него ушла, как раз перед рождением моего отца.
Воспитанный одинокой работающей матерью, у которой едва хватало времени и душевных сил на младшего из четверых своих детей, мой отец рос без особого надзора. Его старшие сестра и брат, Гейл и Дэвид, были соответственно на десять и одиннадцать лет старше и уже покинули родное гнездо к тому времени, когда он пошел в начальную школу. Рон, который был на шесть лет его старше, перенес жестокое обращение, которому подвергался сам, на моего отца, избивая его до бессознательного состояния и подмешивая ему в еду таблетки кислоты, когда моему отцу было всего девять лет, просто чтобы посмотреть, что произойдет.
Затем последовал предсказуемо беспокойный подростковый возраст, кульминацией которого стал его арест, принудительное лечение от наркотической зависимости и несколько последующих рецидивов, пока он работал дезинсектором в свои двадцать с небольшим лет. В конечном итоге его спас неожиданный переезд за границу. Если бы это были мемуары отца, они, вероятно, назывались бы «Величайший продавец подержанных автомобилей в мире». Даже сейчас, более тридцати лет спустя, ничто не возбуждает его больше, чем рассказы о годах, проведенных на военной базе, о продвижении по служебной лестнице в Мисаве, Гейдельберге и Сеуле. Для человека, пришедшего из ниоткуда, жизнь продавца подержанных автомобилей за границей казалась настоящим успехом.
Это были годы, когда мой отец реализовал американскую мечту в чужой стране. Несмотря на то что он был человеком с ограниченным набором навыков и знаний, он дважды компенсировал этот недостаток несгибаемостью воли и непоколебимым упорством в достижении цели. Не было такого дела, которое бы представлялось ему ниже его достоинства, – чего бы это ни стоило, он выходил победителем из любой ситуации.
