Она протянула руку через обеденный стол и положила ее поверх руки Ке. Онни – так корейские женщины обращаются к своим старшим сестрам и близким подругам старшего возраста. Переводится как «большая сестра». У матери не было онни в Юджине. Единственный раз при мне она произносила это слово в квартире халмони, когда разговаривала с Нами. Это делало ее похожей на ребенка, и я задалась вопросом, можно ли, воспользовавшись старшинством Ке, прибегнуть к новой сильной тактике. Ей было бы легче положиться на человека постарше, того, кто разделяет ее культуру, при этом не является дочерью, которую она инстинктивно стремится защищать. Перед силой онни мать, естественно, могла сдаться.
На следующее утро мы посадили семена Ке и неспешно все вместе прошлись по дому. Отец уехал на работу, и Ке уговорила меня уделить немного времени себе, настаивая на том, что она и моя мать справятся самостоятельно. Я решила развеяться и отправилась в город.
В течение многих лет я упрямо считала все формы физической активности пустой тратой времени, но в этот момент неожиданно обнаружила, что ощущаю в себе странное побуждение поехать в спортзал, где занимались родители. До того как мама заболела, она всегда делилась статьями о том, как часто успешные люди занимаются спортом, и у меня возникла мысль, что, если я буду пробегать по восемь километров каждый день, то смогу превратиться в организованного человека, ценную сиделку и идеального чирлидера, какой всегда хотела видеть меня мать.
Час на беговой дорожке. В голове я играла с числами и думала: если я пробегу со скоростью восемь километров в час еще минуту, химиотерапия сработает. Если осилю восемь километров за полчаса, она выздоровеет.
Я не бегала с таким рвением с шестого класса, с первого дня средней школы, когда наш учитель физкультуры объявил, что мы бежим километр на время по школьному двору. Победа уже была у меня в кармане. За год до этого я была самым быстрым бегуном в своем классе и сейчас была готова блеснуть, стремясь поразить своих новых одноклассников суперскоростью. Однако тут же столкнулась с суровой реальностью. Меня догнали за считаные секунды, и я ощущала себя сурикатом, бегущим в стае газелей.
Так протекало половое созревание. Одна длинная мазохистская шутка на перепутье средней школы, где дети переживают три самых смутных и ранимых года своей жизни. Где девочки, с бюстом 4-го размера и уже разбирающиеся в минете, сидят рядом с девочками в топиках
После урока физкультуры, пока я еще не оправилась от позора своего падения с высоты спортивного пьедестала, девочка из моего класса задала мне вопрос, который впоследствии стал привычным.
«Ты китаянка?»
«Нет».
«Японка?»
Я отрицательно покачала головой.
«Ну тогда кто ты?»
Мне хотелось сообщить ей, что в Азии не только эти две страны, но я была слишком обескуражена, чтобы ответить. В моем лице было нечто такое, что другие люди расшифровывали как вещь, перемещенную из места своего происхождения, словно я была инопланетянкой или экзотическим фруктом. Вопрос «Ну тогда кто ты?» – последнее, что мне в двенадцать лет хотелось слышать, поскольку он ясно давал понять, что я выделяюсь, меня не признают, я здесь чужая. До этого момента я всегда гордилась тем, что наполовину кореянка, но неожиданно испугалась, что это станет моей отличительной чертой, поэтому принялась усердно ее ретушировать.
Я попросила маму перестать упаковывать мне обеды, чтобы я могла присоединиться к популярным ребятам и питаться в магазинах за пределами кампуса. Однажды я так испугалась того, что подумает обо мне девочка в кофейне, что заказала то же самое, что и она, простой рогалик со сливочным сыром и полусладкий горячий шоколад, воплощение безвкусицы, сочетание, которое я бы никогда не выбрала сама. Я перестала позировать со знаком мира[90] на фотографиях, опасаясь, что выгляжу азиатской туристкой. Когда мои сверстники начали бегать на свидания, у меня развился комплекс, что единственная причина, по которой я кому-то нравлюсь, это их страсть к азиаткам. Если же я не нравилась, то мучила себя предположением, что, вероятно, это из-за грубых шуток мальчиков из моего класса, которые говорили, что у азиаток киски набок и все они страшно ненасытные.
Хуже всего то, что я притворилась, что у меня нет второго имени, которое на самом деле было именем моей матери, Чонми. С таким именем, как Мишель Заунер, на бумаге я выглядела нейтрально. Я подумала, что это упущение шикарно и современно. Уклоняясь от рудиментарной крайности, я вроде бы избавляла себя от еще одного приступа унижения, когда люди по незнанию произносили мое второе имя как «Чоу Мейн». Но на самом деле я просто стеснялась того, что кореянка.
