Мы договорились о проведении инфузионной терапии, чтобы улучшить водно-электролитный обмен организма матери, и я вызвалась отвезти ее на процедуру. Ке не хотела оставаться дома, но я твердо решила поехать с ней одна.
«Пожалуйста, найдите время для себя, тетушка Ке. Вы это заслужили».
Я не возила мать с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать и я училась водить машину. Тогда она ужасно нервничала, постоянно уверенная в том, что я пересекаю разделительную полосу с ее стороны. Мы визжали друг на друга, усугубляя ситуацию, споря из-за тривиальных вещей вроде того, когда включать сигнал поворота и по какому маршруту ехать через город.
На этот раз мы молчали. Мы держались за руки, и было приятно наконец побыть вдвоем. Я подумала, что мы справились бы и без Ке.
В клинике инфузионной терапии медсестра отвела нас в отдельную тихую и тускло освещенную палату. Клиника находилась в одном из зданий кампуса Орегонского университета, напротив небольшого магазинчика, где летом я покупала мягкое мороженое, прежде чем направиться к расположенной поблизости дыре в заборе из сетки-рабицы по дороге к участку реки Уилламетт, обрамленному скалистым плато. Мы с друзьями прыгали со скользких зазубренных скал и позволяли порогам тянуть наше тело вниз по течению, пока нас не относило на добрые полкилометра. Затем мы с усилием гребли к берегу, снова прыгали, и все повторялось сначала.
Я вспомнила те беззаботные летние дни. Мои руки были липкими от мягкого мороженого с карамелью, солнце палило шею, пока я размыкала замок велосипедной цепи своего неуклюжего
По дороге домой я решила не делиться своими чувствами с Ке. Вместо этого я просмотрела диски, загруженные в
«Помнишь это?»
Я рассмеялась и увеличила громкость. Это дуэт Барбры и Селин Дион, двух мощных див, объединившихся для одного эпического трека. Селин играет роль молодой женщины, не решающейся признаться в своих чувствах мужчине, которого любит, а Барбра, ее близкая подруга, побуждает ее сделать этот решительный шаг.
«Я боюсь, так боюсь показать, что он мне небезразличен… Не сочтет ли он меня слабой, если при этом мой голос будет дрожать?» – начинает Селин.
Когда я была ребенком, мать для пущего драматического эффекта пропевала эти слова дрожащим голосом. Мы устраивали целое представление в нашей гостиной. Я была Барброй, а она Селин. А для достоверности мы добавили выразительный танец и придали своим лицам страстное выражение.
«Я была там, с открытым сердцем…». Тут вступала я, и моя партия сопровождалась звоном колокольчиков. «Но что ты должна понять, ты не можешь упустить шанс любить его!» – восклицала я, прыгая из стороны в сторону, поднимая руку, чтобы взять более высокие ноты, демонстрируя свой широкий вокальный диапазон.
Затем мы с триумфом пели вдвоем. «Скажи ему! Скажи ему, что солнце и луна восходят в его глазах! Обратись к нему!» И мы кружились в бальном танце на ковре, глядя друг другу в глаза и напевая припев.
Мама мягко хихикнула с пассажирского сиденья, и остаток пути домой мы тихонько пели. Когда мы проезжали мимо поляны, солнце садилось, и фестончатые облака окрасились в темно-оранжевый цвет, делавший их похожими на магму.
К тому времени, как мы вернулись, Ке пребывала в маниакальном состоянии. Она вышла из спальни моих родителей и продемонстрировала наголо обритую голову, точь-в-точь как мамина. В холле она остановилась, отвела бедро в сторону, сделала широкий жест руками и томно закатила глаза.
«Что скажете?»
Она похлопала ресницами, и ее свежевыбритая голова подалась в сторону моей матери, которая протянула руку и провела по щетине. Я ждала, что мать ее отругает, как поступила бы со мной, сотвори я такое, или отшатнется, как Ынми, когда я высказала эту идею три года назад, но вместо этого она растрогалась.
«О, онни», – сказала она, и в ее глазах стояли слезы. Они обнялись, и Ке уложила ее обратно в постель.
