Когда три недели прошли, Ке сказала, что останется с нами подольше. Зачем прилетать кому-то еще? Она чувствует себя на подъеме и желает продолжать заботиться о нашей больной. Мать испытала облегчение и преисполнилась благодарностью, но и отца, и меня ее присутствие начало напрягать.
Ке была совсем не похожа на нас двоих – всегда такая сдержанная и аккуратная. Она выросла в Ульсане, городе на юго-восточном побережье Кореи. Покинув базу в Японии, последние двадцать лет провела с мужем Вуди в Джорджии. Я предполагала, что, поскольку она родом из южного региона Кореи и живет в южной части Соединенных Штатов, у нее будет более открытый характер, но Ке было трудно «прочитать». Она отличалась от большинства корейских женщин, с которыми я выросла. Те были теплыми и преисполненными материнской любовью, к ним обращались по именам их детей. У Ке не было собственных детей, и она держала нас с отцом на расстоянии вытянутой руки. Ее холодность отпугивала нас.
У Ке была привычка оставлять продукты гнить на кухонном столе. На кухне начали роиться плодовые мушки, а поскольку иммунная система матери была ослаблена, мы с отцом забеспокоились о том, что некоторые используемые Ке ингредиенты могут оказаться испорченными. После того как мой отец обратил ее внимание на хурму, над которой вился шлейф мошки, она возмутилась и высмеяла его излишнюю осторожность.
Однажды вечером за ужином я расположилась рядом с матерью. Ке передвинула мои столовые приборы на другой конец стола и заняла это место сама. После того как мы поели, она протянула моей матери длинное письмо, написанное от руки на корейском языке, и попросила ее прочитать его молча, пока мы с отцом все еще сидели за столом. Там было три страницы, и на середине моя мать заплакала и взяла Ке за руку.
«Спасибо, онни», – сказала она. Ке торжественно улыбнулась в ответ.
«Что там написано?» – спросил отец.
Мать молча продолжила читать. Если бы не туман, вызванный наркотиками, она бы заметила наш дискомфорт, но в ее нынешнем состоянии она была слепа по отношению к нашим дурным предчувствиям.
«Это только для нас», – сказал Ке.
Почему эта женщина здесь? Неужели она не скучает по мужу? Не странно ли, что шестидесятилетняя женщина покинула свой дом в Джорджии, чтобы жить с нами больше месяца без какой-либо компенсации? Я не была уверена в том, имеют ли мои опасения право на существование, или я просто параноик, или, что еще хуже, завидую тому, что эта женщина лучше ухаживает за моей матерью, чем я. Насколько нужно быть одержимой собой, чтобы ревновать к человеку, самоотверженно вызвавшемуся помочь?
По мере того как ее лекарства делали свое дело, мать становилась все более сонливой и бесцветной, и с ней все труднее было общаться. Она начала соскальзывать на свой родной язык, что особенно бесило отца. В течение почти тридцати лет она бегло говорила по-английски, и абсолютным шоком для нас явилось то, что она забывает переводить то, что говорит, таким образом исключая нас из общения. Временами мне даже казалось, что Ке этим пользуется, отвечая на корейском языке и игнорируя просьбы моего отца говорить по-английски.
Во время посещения специалиста по облегчению боли я поймала себя на том, что пытаюсь торговаться, опасаясь, что, если ей увеличат дозировку обезболивающих препаратов, она еще больше от нас отдалится. Вы действительно уверены, что степень прорывной боли составляет шесть баллов, а не колеблется в пределах четырех? Я прижимала к груди свою записную книжку, подсознательно стремясь утаить свои записи о количестве раз, когда нам приходилось вводить жидкий гидрокодон дополнительно к трансдермальному пластырю со скоростью высвобождения фентанила 25 мкг/ч. Все не так плохо, как кажется, настаивала я. Я не хотела, чтобы она испытывала боль, но и не была готова потерять ее окончательно.
Врач почувствовал мое отчаяние и прописал небольшую дозу нового лекарства, чтобы нейтрализовать действие обезболивающих. После первого приема в ней появилось так много энергии, что нам пришлось физически ее сдерживать, чтобы она не убирала дом. На короткий промежуток времени мне показалось, что ко мне вернулась моя мать. В следующий раз, когда мы остались наедине, я воспользовалась возможностью, чтобы рассказать о своих чувствах в отношении Ке.
«Она так много для меня делает, – сказала мать дрожащим голосом. – Никто никогда не делал для меня того, что делает она. Мишель… ах, она даже подтирает мне задницу».
«Я хочу подтирать тебе задницу», – хотела прокричать я, понимая, насколько это прозвучит нелепо.
