Ее самым большим выводом из смерти Ынми явилось то, что можно пройти процедуру химиотерапи двадцать четыре раза и все равно умереть. А она ни за что не хотела подвергать себя подобному испытанию. Когда матери впервые поставили диагноз, она обязалась пройти два курса лечения, а если они окажутся безуспешными, сказала она нам, она не будет продолжать. Если бы не мы с отцом, я не уверена, согласилась ли бы она на это вообще.
К концу июля у матери заканчивался второй курс химиотерапии. Побочные эффекты стали менее выраженными, и уже через две недели онколог должен был определить, уменьшился ли размер опухоли.
Мне пришло время вернуться на Восточное побережье. На первые полторы недели августа у моей группы был запланирован тур, последние концерты, которые мы пока планировали отыграть. После этого я собираю вещи, которые оставила в Филадельфии, и навсегда возвращаюсь в Орегон.
Мать заверила меня, что хочет, чтобы я уехала, но, когда она стояла на крыльце с Ке и махала рукой, пока мы с отцом уезжали в аэропорт, я видела, что она плачет. Часть меня хотела выскочить из машины и броситься к ней, как в романтическом фильме, но я знала, что это ничего не изменит. Теперь нам оставалось только надеяться и ждать. Все, что я могла, это сознавать в глубине души, что она рада, что я все-таки к ней вернулась.
В Филадельфии было душно. Воздух был настолько пропитан влагой, что, двигаясь, казалось, что плывешь. Для меня было шоком после трехмесячного уединения в лесу снова оказаться среди такого количества людей. Было заметно, что мои друзья понятия не имеют, что мне сказать. Они смотрели на меня так, будто обдумывали этот вопрос, но отговорили себя от всего, что придумали. Группе, с которой я тусовалась, на самом деле подобное было несвойственно. Мы выражали привязанность, копаясь в комплексах друг друга, и для большинства из нас это была неизведанная территория.
Через несколько недель Питер переходил на новую работу: преподавать философию в качестве адъюнкт-профессора[96] в небольшом колледже в пригороде. Я посоветовала ему отправить резюме еще до того, как мама заболела, но теперь он не решался дать свое согласие, поскольку это означало еще один сезон вдали друг от друга. Но я понимала, что это слишком важная возможность карьерного роста, чтобы ее упустить. Я предложила ему поработать хотя бы в течение семестра, а во время зимних каникул мы могли бы вновь вернуться к этому вопросу. В конце концов мы решили переехать в Портленд, когда моя мама выздоровеет. Мы могли бы найти там новую работу, и я бы навещала ее по выходным.
А пока Питер взял полторы недели отпуска в ресторане, чтобы играть на бас-гитаре в турне с Яном, Кевином и мной, поскольку Девен отправился на гастроли с другой группой в надежде стать «большим Джимми Фэллоном». Наше первое выступление состоялось в небольшом баре в Филадельфии, метко названном «Пожар», так как он находился по соседству с пожарной станцией. Оттуда мы направились на юг через Ричмонд и Атланту, чтобы дать несколько концертов во Флориде, а затем поехали на запад, в Бирмингем и Нэшвилл. Повсюду царила духота. Большинство мест, где мы выступали, представляли собой площадки для выступления самодеятельных коллективов без окон и кондиционеров. Каждый вечер наша одежда пропотевала насквозь, и часто дома, в которых мы ночевали, были настолько убогими, что казалось более гигиеничным избегать душа. В фургоне едко пахло немытым телом и несвежим пивом. Перед лицом жизни и смерти большая дорога, когда-то полная надежд и возможностей, незнакомцы, которых она приютила, такие творческие и щедрые, свет образа жизни – раньше такой чарующий, начали тускнеть.
Родители заверили меня, что дома я ничего не пропускаю. К маме возвращаются силы, и остается только ждать. И все же я испытывала чувство вины. Я корила себя, уверенная в том, что должна быть с ними в Орегоне, а не сидеть на заднем сиденье пятнадцатиместного «Форда» где-то за пределами Форт-Лодердейла и есть такитос[97] на заправке. Я смотрела на длинные участки шоссе
После выступления в Нэшвилле мы тринадцать часов гнали прямиком в Филадельфию. На следующий день я собирала оставшиеся вещи, а Питер вернулся за стойку ресторана, наверстывая пропущенные во время гастролей смены. И тут мне позвонили.
«Тебе следует сесть», – сказал отец.
Я уселась на полу своей спальни между наполовину упакованными картонными коробками. И затаила дыхание.
«Это не сработало», – прохрипел он. Я слышала, как он на другом конце провода разрыдался, его дыхание было учащенным.
«Она не уменьшилось… совсем?» – спросила я.
У меня возникло ощущение, будто он просунул свою руку глубоко мне в горло и сжал мое сердце в кулаке. Я провела столько времени, сдерживая слезы, пытаясь стать глыбой стоического позитива, чтобы убедить себя в том, что впереди нас непременно ждет чудо исцеления. Неужели все было зря? Черные вены, клочья волос, ночи в больнице, страдания матери – зачем все это было?
