Поскольку она с трудом могла есть, ее подключили к специальной системе, доставляющей организму основную часть питательных веществ, необходимых для выживания. После того как она больше не могла подняться, чтобы сходить в туалет даже с посторонней помощью, ей установили катетер, и мы начали пользоваться подкладным судном, которое приходилось опорожнять мне. Затем она утратила способность проталкивать пищу по кишечнику, и медсестры начали ставить ей клизмы. Они надели на нее большой подгузник, и когда принялись его снимать, жидкость хлынула сверху и из отверстий для ног, как мягкий ил. Не осталось никакого смущения, лишь вопросы выживания, действия и реакции.
По утрам, если мать еще спала, я надевала больничные сандалии и спускалась на лифте вниз. Я бродила по кварталу в поисках чего-нибудь, что можно было бы ей принести, чтобы напомнить о том, где мы с ней находимся. Неподалеку находилась
«Чего мне еще ждать от жизни, Мишель? – пожаловалась она, с мокрыми от слез глазами глядя на увядшую белокочанную капусту. – Я даже не могу есть кимчи».
«У тебя вновь отрастают волосы, – сказала я, пытаясь сменить тему. Я положила руку ей на голову и осторожно провела ладонью по редкому белому пуху. – Для больного человека ты выглядишь очень молодо и прекрасно».
«Я?» – спросила она, изображая скромность.
«Правда, – ответила я. – Такое впечатление… Ты что, накрасилась?»
Я понятия не имела о том, что мать сделала татуаж бровей. Они выглядели настолько естественно, что было трудно это заподозрить. Я вспомнила ее подругу Янгсун, которой плохо прокрасили брови, правая вечно была вздернута.
«Я сделала это давным-давно, – небрежно пробормотала она. Мать поерзала на больничной койке, вытянув ноги и забравшись повыше на подушку. – Знаешь, на твоем месте должен был быть твой отец».
«Мне нравится быть здесь с тобой».
«Да, но он мой муж, – возразила она. – Даже когда он рядом, он вообще не представляет, как обо мне позаботиться. Если я прошу прополоскать мне рот, он просто протягивает мне жидкость для полоскания; и даже чашку не подает».
Я откинулась на скамье для гостей и уставилась на свои ноги, медленно хлопая левой больничной сандалией по босой пятке. За пару лет до этого мы сидели в
«Ты думаешь, он снова женится?»
«Думаю, это возможно», – ответила она. Она выглядела так, будто не придавала этому большого значения, и они уже обсуждали это вместе раньше.
«Он, вероятно, женится на другой азиатке». Я съежилась, особенно расстроенная мыслью о том, что это будет еще одна азиатка. Было унизительно воображать, что подумают люди: он так легко нашел ей замену, да у него «желтая лихорадка». Это обесценивало их отношения. Это удешевляло нас.
«Не думаю, что смогу это вынести, – сказала я. – Не уверена, что смогу это принять. Это отвратительно».
Нависла опасная и невысказанная перспектива того, что без моей матери, которая нас связывала, мы с отцом друг от друга отдалимся. Я не была для него так же важна, как для матери, и понимала, что после ее ухода нам будет трудно жить вместе. Существует большая вероятность того, что наши пути разойдутся и наша семья распадется. Я ждала, что мать меня отругает, заявив, что он мой отец, моя кровь. Что я эгоистична и избалована, раз позволяю себе так думать о человеке, который нас обеспечивает. Вместо этого она положила руку мне на спину, смирившись с тем фактом, что ничего не может сделать с тем, что, как она знала, осталось невысказанным.
«Поступай так, как считаешь нужным».
Через две с половиной недели после нашего провального отпуска я приехала в больницу и обнаружила в отделении отца. Он кричал на Сон Ёна и одну из медсестер, а все больничное крыло таращило глаза на крупного американца и изумлялось его вспыльчивому американскому характеру.
«Это моя жена! – кричал он. – Говори по-английски!»
«Что случилось?» – спросила я.
