«Когда нам сказали… Мы просто сидели в машине и смотрели друг на друга. Все, что мы могли сказать, это: ну вот и все».
Я понимала, что отец не был готов к тому, что моя мать откажется от лечения. У меня создалось впечатление, что он надеется, что такое решение меня возмутит и мы вдвоем объединим свои усилия и вдохновим ее продолжать. Но было трудно не заметить, что химиотерапия уже украла последние крохи достоинства матери и, что, если найдется что-то еще, лечение заберет и это. С тех пор как ей поставили диагноз, она доверяла нам принимать за нее многие решения, быть ее защитниками, умолять медсестер и врачей, от ее имени ставить под сомнение назначение лекарственных препаратов. Но благодаря Ынми я знала, что, если два курса химиотерапии не помогут матери избавиться от рака, она хотела бы прекратить лечение. Я чувствовала, что это ее решение мне необходимо уважать.
Мама забрала у отца телефон. Тихим, но решительным голосом она сказала мне, что хочет, чтобы мы все вместе съездили в Корею. Ее состояние выглядело стабильным, и, хотя врач отговаривал их от этого, казалось, что пришло время выбрать жизнь, а не смерть. Ей хотелось получить возможность попрощаться со своей страной и старшей сестрой.
«В Сеуле есть небольшие рынки, на которых ты еще не была, – сказала она. – Я никогда не водила тебя на рынок Кванчжан, где аджуммы уже много лет готовят биндэтток и разные виды чон».
Я закрыла глаза и позволила слезам свободно течь. Я попыталась представить нас снова вместе в Сеуле. И перед внутренним взором встала картина: тесто из маша, шипящее в жире, мясные котлеты и устрицы в яично-пшеничном кляре; мать, объясняющая все, что мне необходимо знать, пока еще не слишком поздно, и показывающая все места, которые, как мы всегда предполагали, у нас еще будет время увидеть.
«Затем, через неделю, Нами забронирует нам красивый отель на острове Чеджу. В сентябре там идеальная погода. Будет тепло, но не слишком влажно. Мы сможем вместе расслабиться и полюбоваться пляжем, а вы увидите рыбные рынки, где продаются самые разнообразные морепродукты».
Чеджу славился своими хэнё – женщинами-ныряльщицами, которые на протяжении поколений обучались задерживать дыхание без акваланга, добывая морские ушки, морские огурцы и другие подводные деликатесы.
«Может быть, я сниму все это на камеру. Я могу сделать документальный фильм или что-то в этом роде. О нашем времени там», – сказала я. Это был мой инстинкт – все документировать. Использовать что-то столь уязвимое, личное и трагическое в качестве творческого артефакта. Я осознала это, как только произнесла это вслух, и стала самой себе противна. Стыд расцвел и вытолкнул меня из той мечты, которую она нарисовала. И реальность вернулась со всей своей тошнотворной ясностью.
«Я просто… Омма, я просто не могу в это поверить…»
Я поджала колени к груди и громко рыдала, часто икая, лежа на деревянном полу спальни, чувствуя, будто все мое существо вот-вот откажется бороться. Впервые она меня не отругала. Возможно, потому, что она больше не могла прибегнуть к своей сакраментальной фразе. Потому что вот они, слезы, которые я так долго приберегала.
«Гвенчан-а, гвенчан-а, – сказала она. – Все в порядке, все хорошо». Такие знакомые корейские слова, нежное воркование, которое я слышала всю свою жизнь, гарантировавшее мне, что любая боль пройдет. Даже умирая, мать предлагала мне утешение, ее материнский инстинкт подавлял любой личный страх, который она могла испытывать, но искусно скрывала. Она была единственным человеком в мире, который мог мне сказать, что все каким-то образом наладится. Эпицентр бури, спокойный свидетель того, как она сметает все на своем пути.
Отец забронировал мне билет из Филадельфии в Сеул. Там я встречусь с родителями, и после двух недель в Корее мы все вместе вернемся обратно в Орегон.
Наступило раннее утро того дня, когда Питер должен был отвезти меня в аэропорт. Солнце только начало всходить, придавая романтический ореол нашему грязноватому кварталу с пустыми коробками из-под холодного чая
«Может быть, нам стоит пожениться, – небрежно сказала я. – Чтобы моя мама могла присутствовать на свадьбе».
Сонный Питер искоса на меня взглянул и вновь сосредоточился на дороге. Теплый оранжевый луч рассвета яркой полосой скользнул по линии его глаз. Он не ответил, просто сжал мою руку, что было досадно. Как и все остальные, он никогда не знал, что в таких случаях ответить. Его метод утешения заключался в том, чтобы просто лежать рядом со мной в тишине, пока мои эмоции себя не исчерпают и я не успокоюсь. Однако, нужно отдать ему должное: подобная тактика всегда срабатывала.
