Отец обвинял Сон Ёна в том, что он не все переводит, пытаясь уберечь отца от худших новостей. Сон Ён молчал и кивал головой. Он держал руки за спиной, как будто собирался поклониться, и внимательно слушал, позволяя моему отцу выплеснуть свой гнев. Медсестра явно нервничала и отчаянно пыталась ретироваться. В палате мать лежала без сознания, ее рот был закрыт кислородной маской, подключенной к чему-то похожему на высокотехнологичный пылесос. У кровати стояла Нами, крепко прижав кулак к губам. Должно быть, она с самого начала знала, что именно к этому все и идет.
Сон Ён и отец вернулись в палату, а за ними следовала наша хорошенькая молодая врач. Я была шокирована тем, сколько времени уделяла нам доктор в Корее. В Орегоне я не могла припомнить, чтобы посещение врачей длилось дольше минуты, после чего они бросались в следующую палату и оставляли больного на попечение медсестер. Здесь наш врач, казалось, искренне хотела нам помочь, даже держала мою мать за руку, когда ее только положили в больницу. Хотя она, казалось, неплохо знала английский, всегда извинялась за то, что плохо на нем говорит. Врач сообщила нам, что у матери случился септический шок. Ее кровяное давление опасно снизилось, так что, скорее всего, ради сохранения жизни мать придется перевести на аппарат искусственной вентиляции легких.
Раньше разница между жизнью и смертью представлялась мне совершенно очевидной. Мы с мамой всегда соглашались, что лучше покончим с собой, чем будем жить как овощи. Но теперь, когда нам пришлось с этим столкнуться и ткань физической автономии была практически разорвана в клочья, грань между этими понятиями начала стираться. Мать была прикована к постели, не могла самостоятельно ходить, ее кишечник перестал работать. Она питалась из пакета, соединенного с внутривенным катетером, и теперь уже не могла дышать без аппарата. С каждым днем становилось все труднее говорить, что это действительно жизнь.
Я наблюдала, как на указателе этажности в лифте после цифры
«Ну вот и все», – сказал он.
Отец искоса осмотрел поверхность стола для пикника и указательным пальцем свободной рукой ощупал сучок в доске. Потом громко хмыкнул и вытер стол ладонью, словно смахивая с него пыль. Он сделал глоток пива и оглянулся на город, словно интересуясь его мнением.
«Ух ты», – сказал он и отпустил мою руку.
Подул прохладный ветерок, и я ощутила холод. На мне было все то же хлопковое летнее платье и больничные шлепанцы, которые я носила практически каждый день с тех пор, как мы сюда приехали. Я слышала шум двигателя мотоцикла, проезжающего по улице внизу, и вспомнила, как в пять лет отец катал меня на своем мотоцикле. Он сажал меня перед собой и обхватывал ногами, а я для устойчивости держалась за крышку бензобака. Во время длительных поездок гул двигателя и тепло бензобака меня усыпляли, а иногда, когда я просыпалась, мы уже оказывались на подъездной дорожке к дому. Ах, как бы мне сейчас хотелось вернуться в то время, назад, когда в моей жизни еще не было плохих новостей.
Мы рисковали, отправившись в Корею вопреки предписаниям врача. Мы пытались спланировать нечто такое, за что стоило бы бороться, но каждый день оказывался хуже предыдущего. Мы выбрали жизнь вместо смерти, и это оказалось ужасной ошибкой. Мы с отцом выпили еще по кружке в попытке смыть тяжелое бремя.
Наше отсутствие вряд ли длилось более двух часов, но, вернувшись, мы увидели, что моя мать сидит на кровати столбиком. Ее глаза были широко раскрыты и взгляд насторожен, как у растерянного ребенка, который только что вошел в комнату и прервал напряженную дискуссию между взрослыми.
«Ребята, вы принесли что-нибудь поесть?» – спросила она.
Мы восприняли это как знак. Отец начал готовиться к медицинской эвакуации обратно в Орегон. Нам придется лететь с дипломированной медсестрой, а как только мы прибудем в Юджин, немедленно зарегистрироваться на рейс до Ривербенда. Я вышла из комнаты, чтобы позвонить Питеру, надеясь, что, вернувшись, меня будут ждать добрые новости.
Я прошла по коридору и выскользнула на пожарную лестницу – бетонную площадку, окруженную коричневыми металлическими решетками. Я села и поставила ноги на ступеньку. Выходные Питер проводил со своей семьей в Мартас-Винъярд[98], где было раннее утро.
«Нам нужно пожениться», – сказала я.
