Честно говоря, я никогда особо не задумывалась о замужестве. С подросткового возраста мне всегда нравилось бегать на свидания и влюбляться, но в основном мои мысли о будущем вращались вокруг того, чтобы добиться успеха в рок-музыке. Одна лишь эта мечта волновала меня добрый десяток лет. Я не знала названий вырезов и силуэтов платьев, не интересовалась видами цветов и огранкой бриллиантов. Ни в одном уголке моего сознания не было даже смутного представления о том, как бы я хотела уложить волосы, или какого цвета будет постельное белье. Одно я знала наверняка: мама обо всем позаботится как следует. Фактически единственное, в чем я была абсолютно убеждена, так это в том, что, если я когда-нибудь выйду замуж, именно мать позаботится о том, чтобы все прошло идеально. Если ее не будет рядом, я гарантированно проведу весь день, гадая, что бы она подумала. Не выглядит ли сервировка стола слишком дешево, а цветочные композиции посредственно. Не слишком ли яркий у меня макияж, а вдруг это платье меня не красит. Без ее одобрения было бы невозможно чувствовать себя красивой. Я была совершенно уверена в том, что без ее участия я обречена быть безрадостной невестой.
«Если в твоем воображении мы женимся лет через пять, но мы не сделаем этого сейчас, не думаю, что смогу тебя простить», – сказала я.
На другом конце линии повисла многозначительная пауза, и мне пришло в голову, что я понятия не имею, где вообще находится Мартас-Винъярд. В то время я думала, что его семья посещает пыльные рощи настоящего виноградника. Это было одним из тех непривычных для меня различий между жителями Восточного и Западного побережья, которые довольно часто меня завораживали, например когда он называл побережье берегом или демонстрировал безразличие при появлении светлячков.
«Хорошо».
«Хорошо?» – эхом отозвалась я.
«Хорошо, да! – сказал он. – Давай это сделаем».
Я помчалась по стерильному, освещенному лампами дневного света коридору, сердце колотилось так, что чуть не выпрыгивало из груди, пока я пролетала мимо темных зашторенных отсеков с другими пациентами, их кардиомониторы мигали, зеленые линии зигзагообразно перемещались вверх-вниз. Я вернулась в палату матери и сказала, что ей необходимо поправиться. Ей предстоит вернуться домой в Юджин и посмотреть, как выходит замуж ее единственная дочь.
На следующий день я занялась поисками в интернете организаторов свадеб. Выйдя из больничной палаты матери, я объясняла нашу ситуацию и нашла специалиста, готового решить все вопросы за три недели. В течение часа она прислала мне по электронной почте контрольный список дел, которые нужно выполнить.
Сон Ён отвез меня примерять свадебные платья. Я отправляла матери фотографии разных лифов и юбок через
Я понимала, что Нами и Сон Ён считают меня сумасшедшей. Что, если она умрет за день до свадьбы? Или будет слишком больна, чтобы встать? Я сознавала, что рискованно усиливать давление на и без того напряженные обстоятельства, и все же это лучший способ озарить сгустившийся над нами мрак. Вместо того чтобы размышлять о разжижающих кровь препаратах и фентаниле, мы будем обсуждать стулья Кьявари, французскую выпечку и туфли. Вместо пролежней и катетеров – цветовые решения, прически и коктейль из креветок. Есть за что бороться, есть что предвкушать.
Шесть дней спустя маму наконец выписали. Пока мы везли ее к лифту, наш доктор остановила нас в холле, чтобы сделать ей прощальный подарок. «Я увидела это и подумала о вас», – сказала она, взяв мою мать за руку. Это была деревянная статуэтка ручной работы, изображающая семью – отец, мать и дочь, держащиеся друг за друга. Они были безликими, жались друг к другу, словно выструганы из цельного куска дерева.
Я познакомилась с Питером, когда мне было двадцать три. Однажды февральским вечером после репетиции группы Девен пригласил нас всех в бар. Друг его детства только что вернулся в город после аспирантуры в Нью-Йорке и отмечал свой двадцать пятый день рождения в
