Был вечер караоке, и, пока мы пробирались внутрь, Питер собирался петь. Он выбрал песню Билли Джоэла под названием «Сцены из итальянского ресторана». Я никогда эту песню не слышала, но меня впечатлило то, что на фоне всех остальных хипстеров, косивших под
Пропев целых шесть с половиной минут, чем вызвал нешуточное коллективное негодование очереди желающих спеть караоке, составлявшей половину бара, Питер обнял Девена, который язвительно пробормотал что-то неразборчивое на фоне музыки. Все, что я слышала, так это смех Питера, пронзительный, гудящий звук, похожий на нечто среднее между тем, что производит кукла-маппет и пятилетняя девочка. И всё – я влюбилась.
Питеру потребовалось гораздо больше времени, чтобы проявить взаимные чувства, или, точнее, мне потребовалось, чтобы их вызвать. Он был вне моей лиги, объективно более привлекательный, его красота даже стала притчей во языцех в нашей неряшливой компании. Он был опытным гитаристом, но занимался более сложными вещами – готовил к печати сборник стихов, перевел три-четыре новеллы. Он имел степень магистра, свободно говорил по-французски и прочитал все семь томов «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста.
Тем не менее я не сдавалась и следующие шесть месяцев повсюду его преследовала, неутомимо появляясь на всех вечеринках, где он собирался присутствовать. И в конечном итоге добилась ежедневного общения, после того как устроила его на неполный рабочий день официантом в ресторан мексиканской кухни, где сама работала. Но даже после почти трех месяцев товарищества в сфере общественного питания – совместного разгадывания кроссвордов в редкие рабочие перерывы, полировки стаканов и складывания скатертей бок о бок, спешки в кассу за зарплатой, – казалось, что я безнадежно застряла во френдзоне.
Приближался октябрь, а с ним и Неделя ресторанов – самое напряженное время в году. Каждую осень множество семей из пригородов устремляются в «высококлассные» мексиканские рестораны, такие как наш, чтобы насладиться обедом из трех блюд за тридцать три доллара, пока повара потеют и ругаются, строгая бесконечные севиче[101], смешивая ингредиенты многих сотен тамале[102] и миниатюрных молочных бисквитов «Трес Лечес», безуспешно пытаясь заполнить то, что кажется бездонным корытом, чтобы накормить нашествие бережливой орды. В этом же году Неделя ресторанов превратилась в
Вечером первого дня Недель мы с Питером должны были работать вместе. Я приехала в три тридцать, чтобы подготовиться к смене, и удивилась, обнаружив Адама, нашего лысого администратора, часто угрожавшего нам штрафами за каждый разбитый стакан. Он в несвойственной ему манере неподвижно застыл у барной стойки, уставившись в свой телефон.
«С Питером произошел несчастный случай», – сказал он.
Было странно называть это событие «несчастным случаем», хотя в последующие месяцы я часто ловила себя на том, что говорю об этом так же, как будто подсознательно мы не хотели признавать его тем, чем оно являлось на самом деле. На Питера напали. Адам встал со стула и показал мне фотографию. Питер сидит на больничной койке, его халат расстегнут спереди, на груди липкие кругляшки пластыря. Его лицо до неузнаваемости деформировано, левый верхний сектор – фиолетовый и перекошенный.
Накануне вечером Питер и его друг Шон поздно возвращались домой с вечеринки. Они свернули в переулок, ведущий к квартире Питера, и уже подходили ко входной двери, как кто-то окликнул их сзади и попросил прикурить. После того как они обернулись, чтобы помочь, сообщник говорившего несколько раз ударил их кирпичом, в результате чего они оба потеряли сознание. К тому времени, как парни пришли в себя, нападавшие уже скрылись. У Шона отсутствовали зубы, и он принялся их искать в темном переулке. Орбитальная кость Питера, глазница, в которой располагается глазное яблоко, оказалась раздробленной. У них даже ничего не украли. Сосед Питера по квартире нашел их окровавленными на крыльце и отвез в больницу. Питера продержали в больнице несколько дней, следя за кровотечением в мозгу после удара.
