Как только уехал Питер, из Джорджии вернулась Ке и убедила группу корейских воцерковленных женщин собраться в спальне моей матери и заставить ее должным образом принять христианство. Я робко подглядывала под дверью спальни. Они пели корейские гимны и как веерами размахивали Библией, мать лишь уныло кивала головой.
Я знала, что мама ценит душевную щедрость Ке и пошла на этот фарс, чтобы сделать ее счастливой, но я всегда гордилась тем, что она упорно отвергает церковные догматы, и мне было жаль видеть, что она сдалась. Мать никогда не исповедовала религию, даже несмотря на то что это отделяло ее от и без того немногочисленной корейской общины в маленьком городке, даже после того как на смертном одре ее просила об этом сестра. Мне нравилось, что она не боялась Бога. Я симпатизировала тому, что она верила в реинкарнацию, в то, что после всего этого она сможет начать все сначала. Когда я спрашивала ее, кем бы она хотела вернуться, она всегда отвечала, что хотела бы вернуться деревом. Это был странный и утешительный ответ: мать предпочла вернуться к жизни не чем-то величественным и незаурядным, но скромным и спокойным.
«Приняла ли ты Иисуса в свое сердце?» – спросила я.
«Да, думаю, да», – ответила она.
Я пересекла комнату и направилась к ее кровати. Мама попросила принести шкатулку с драгоценностями. Это был небольшой ларец из вишневого дерева с двумя выдвижными ящичками снизу и с зеркалом сверху. Внутри обтянут темно-синим бархатом, каждый ящик разделен на девять отделений. Ни одно из украшений не было особенно старым. Ничего из этого мать не получила в наследство. Все эти вещи были куплены на протяжении ее жизни, большинство из них были подарками, которые она делала сама себе, и дорогие ее сердцу просто потому, что она могла себе это позволить.
«На этой неделе я собираюсь раздать часть своих украшений, – сказала она. – Но я хочу, чтобы сначала ты выбрала то, что тебе нравится».
В этом была вся мама. Для нее не существовало ничего более священного, чем женские аксессуары. Я провела пальцами по ее ожерельям и серьгам, эгоистично желая сохранить все для себя, хотя и понимала, что никогда не надену большую часть из этих сокровищ.
Я совершенно не разбиралась в ювелирных изделиях. Я не знала, что делает одно изделие более ценным, чем другое, как отличить серебро от стали, бриллиант от стекла, а настоящую жемчужину от пластиковой. Те, что значили для меня больше всего, не стоили дорого. Они навевали определенные воспоминания и больше походили на жетоны «Монополии», чем на драгоценные камни. Небольшой кулон в виде фигурки человечка с камнем-оберегом, застрявшим у него в животе. Вместо рук и ног у человечка – свисающие по бокам фальшивые золотые цепи. Дешевый браслет из стеклянных бусин, который она купила у пляжного торговца во время отпуска в Мексике. Брошь в виде шотландского терьера, приколотая к лацкану ее пиджака, которой я любовалась, пока мы ждали на диване папу из ванной для поездки к дяде Рону на День благодарения. Яркое кольцо-бабочка, из-за которого я дразнила ее за праздничным ужином. А самое главное, ожерелье Ынми, точно такое же, как и у меня.
Каждый день перед свадьбой мы с мамой обходили окрестности нашего дома. Она поставила перед собой цель станцевать медленный танец со своим зятем, и мы работали над развитием ее выносливости. Был конец сентября, сосновые иголки начинали желтеть и опадать, а по утрам становилось свежее. Рука об руку мы стартовали от раздвижной двери гостиной и спускались по трем деревянным ступеням террасы, медленно прохаживаясь по лужайке, держась поближе к мульче из коры мимо рододендронов, которые мать посадила много лет назад. Джулия следовала за нами, отчаянно нуждаясь в ласках моей матери, чему мы нервно препятствовали из-за страха перед микробами. Время от времени мама останавливалась, чтобы прополоть сорняки, а затем мы огибали бетонную подъездную дорожку и с победой возвращались обратно в дом.
За неделю до свадьбы прилетела ЛА Ким. Ее волосы были аккуратно подстрижены, ногти ярко украшены множеством мелких кристаллов. Они уединились в спальне с моей матерью, а Ке довлела над ними, прожигая неодобрительным взглядом суровой монашки. ЛА Ким была настолько сердечной и веселой, насколько Ке – холодной и отстраненной. Она мне всегда нравилась, и очень хотелось, чтобы на моей стороне был еще один человек, кореянка, которая могла бы противостоять Ке и предложить свою точку зрения. Кроме того, моя мама всегда хвалила ее кулинарные способности.
На следующее утро ЛА Ким проснулась рано, чтобы приготовить нурунджи для моей матери в точности, как это делала Ке. Она прижала рис ко дну кастрюли, подрумянила его до золотистого оттенка, потом добавила горячей воды, чтобы получилась жидкая каша. Затем украдкой добавила немного вареной курицы, чтобы обогатить мамино блюдо белком.
«Ох, этот вкус, он слишком насыщенный», – сказала мама.
«Зачем ты так поступила?» – рявкнула Ке. Она закатила глаза и унесла миску.
