Мишель плачет в супермаркете полностью

Я говорила о том, что любовь – это действие, инстинкт, реакция на незапланированные ситуации и маленькие шажки навстречу друг другу, способность терпеть неудобство ради близкого человека. И я почувствовала эту любовь, когда Питер после работы в три часа утра приехал в Нью-Йорк просто чтобы обнять меня, когда я узнала о маминой болезни. Я чувствовала его любовь, когда он преодолевал пять тысяч километров всякий раз, когда был мне нужен. Начиная с июня я звонила ему по пять раз в день, и он всегда терпеливо меня выслушивал. И хотя мне бы хотелось, чтобы наш брак начался при более идеальных обстоятельствах, именно эти испытания убедили меня в том, что он – все, что мне нужно, чтобы выдержать будущее, которое ждет впереди. В палатке не осталось ни одной пары сухих глаз.

Мы ели кальби, солонину, мягкий сыр, хрустящий хлеб, маринованные в соде креветки, кислое кимчи и фаршированные яйца. Пили «Маргариту» и «Негрони»[108], шампанское, красное вино и бутылочное пиво, джин Crater Lake, местным происхождением которого отец с каждой выпитой рюмкой гордился все больше и больше.

Первый наш танец с Питером сопровождался песней Rainy Days and Mondays группы Carpenters – именно ее мы вдвоем слушали часами по дороге в Нэшвилл. Мой отец так перенервничал во время нашего танца, что оборвал песню на пятнадцать секунд. Питер приобнял мою мать за талию, поддерживая ее, пока они медленно покачивались в танце. Он отлично выглядел в своем новом костюме, и, когда левая рука моей матери лежала на его правом плече, а их свободные руки переплелись, они выглядели почти как пара. Я поняла, что Питер так и останется единственным мужчиной, которого одобрит моя мать.

После танца мама поднялась в свою комнату. Она плакала, уходя вместе с Ке и моим отцом. То ли она бесконечно счастлива, то ли, наоборот, расстроена тем, что не может насладиться вечером в полной мере. Я опрокинула еще один бокал с шампанским. Я испытывала огромное облегчение от того, что свадьба состоялась, у матери не случилось рецидива и не пришлось все отменять. Позволив себе расслабиться, я на время выскользнула из цепких лап беспокойства. Я сняла туфли и гуляла босиком по траве, в результате десять сантиметров платья были заляпаны грязью. Джулия ела кусочки торта с руки. Я пела караоке с друзьями и висела на стропилах палатки, упиваясь роскошью своего положения: ведь никто не посмеет выгнать меня с моей собственной свадьбы. Предполагалось, что нас отвезет на ночь в отель лимузин, но он застрял, пытаясь развернуться на гравийной дороге. Так что все десять человек, сидевших с нами за одним столом, вместе с трубачом из группы And And And отправились на их фургоне в город. Через пятнадцать минут после нашего прибытия постояльцы отеля вызвали полицию, и мы были вынуждены перебраться в бары в центре города. Половине из нас не разрешили войти, а другая половина объедалась корн-догами внутри, проливая горчицу на костюмы и платья. После того как все заведения закрылись, мы с Питером вернулись в номер в отеле, слишком пьяные, чтобы к друг к другу прикасаться, и заснули бок о бок как муж и жена.

Следующие дни были тихими. Мне казалось, что свадьба либо чудесным образом излечит мать от болезни, либо рак просто растворится в воздухе, как воздушный шар. Но после праздника все снова вернулось на круги своя: та же болезнь, те же симптомы, те же лекарства, тот же замерший в тревоге дом.

Отец начал планировать нашу поездку на дегустацию вин в Напу[109] под слабо завуалированным предлогом «не сбавлять темп». Если нам всегда будет что предвкушать, мы сможем обмануть эту напасть. Не сейчас, рак, у нас впереди свадьба! А потом дегустация в Напе! Затем юбилей, день рождения. Возвращайся, когда мы не будем так заняты.

Однако подобные отвлекающие маневры казались все более нереальными. Большую часть времени я тихо лежала рядом с матерью, мы просто смотрели телевизор, держась за руки. Никаких прогулок вокруг дома больше не было. Медленно, но верно ее покидала энергия, и оставалось все меньше дел, с которыми она была в состоянии справиться. Она стала больше спать, меньше разговаривать. Хоспис привез больничную койку и установил ее в спальне моих родителей, но маму на нее мы так и не переместили. Просто это казалось слишком грустным.