Через два дня после отъезда Ке мать вскочила на ноги от новой ужасной боли. Она не вставала уже несколько дней, но то, что прокладывало себе путь сейчас, было чем-то совершенно иным. Должно быть, что-то в ее раздутом животе выросло и сместилось, прижалось к внутренним органам и вызвало такое мучительное ощущение, что пронзило пенистый потолок обезболивающих как пуля. Ее глаза расширились от ужаса, но взгляд был направлен вдаль, как будто она нас не видела. Она держалась за живот и кричала: «АХ ПЭО! АХ, ПЭО!»
Мы с отцом лихорадочно вводили ей под язык жидкий гидрокодон. Минуты казались часами, пока мы прижимали ее к себе, снова и снова уверяя, что это пройдет. Наконец она уснула глубоким сном. Мы с отцом так и лежали, прижавшись к ней с обеих сторон. Мое сердце затопила непреодолимая печаль. Доктор нам солгал. Он обещал, что она не почувствует никакой боли. Он сказал, что в этом и заключается его работа. Он посмотрел ей в глаза, дал обещание и нарушил его. Последнее слово моей матери –
Мы так боялись, что это повторится, что решили полностью засыпать ее лекарствами. Медсестры хосписа приходили два раза в день, чтобы проверить ее состояние и по мере необходимости доставить препараты. Они сказали, что мы поступаем правильно, и оставили нам брошюры, в которых были указаны номера телефонов, по которым можно позвонить, когда это произойдет, и чего ожидать дальше. Нам ничего не оставалось делать, кроме как время от времени ее переворачивать, каждый час подпирать ее тело подушками, чтобы не было пролежней, и похлопывать ее губы губкой, чтобы они не потрескались. Это было все, что мы могли для нее сделать.
Дни проходили за днями, а мама так и не пошевелилась. Не имея контроля над своим телом, она продолжала мочиться в постель. Дважды в день нам с отцом приходилось менять вокруг нее простыни, снимая с нее пижамные штаны и нижнее белье. Мы думали перенести ее на хосписную койку, но так не и решились.
Когда мама стала совершенно беспомощной, мы с папой неожиданно принялись за уборку дома. Мы открывали ящики, в которых прежде никогда не рылись, и лихорадочно высыпали их содержимое в черные мешки для мусора. Складывалось ощущение, что мы пытаемся предвосхитить неизбежное, как если бы мы знали, что после маминой реальной смерти заниматься этим нам будет еще тяжелее.
В доме было тихо, если не считать ее дыхания, ужасного сосущего звука, похожего на заключительное шипение кофейника. Иногда оно полностью прекращалось, и мы с отцом на целые четыре секунды замолкали, гадая, неужели это конец. Потом она вновь начинала ловить ртом воздух. В оставленной брошюре хосписа сообщалось, что эти интервалы со временем будут увеличиваться, пока в конечном итоге ее дыхание полностью не остановится.
Мы ждали ее смерти. Последние дни мучительно тянулись. Все это время я боялась внезапной смерти, но теперь задавалась вопросом, как вообще возможно, что сердце матери все еще бьется. Уже несколько дней она ничего не ела и не пила. Меня уничтожала мысль о том, что она может просто умереть от голода.
Большую часть времени мы с отцом лежали молча по обе стороны от нее, наблюдая, как ее грудь вздымается в попытке вздохнуть, считая секунды без дыхания.
«Иногда я думаю о том, чтобы зажать ей нос», – сказал отец.
Между рыданиями он опустил лицо ей на грудь. Это должно было шокировать, но только не меня. Я не винила его. Мы не выходили из дома несколько дней, боясь того, что можем пропустить решающий момент. Я спрашивала себя, как он вообще может спать по ночам.
«Я знаю, ты бы хотела, чтобы на ее месте был я. Мне бы тоже этого хотелось».
Я положила руку ему на спину. «Нет», – тихо сказала я, хотя в самых гадких уголках своей души действительно этого хотела.
Первым из жизни должен был уйти он. Мы никогда не рассматривали сценарий, в котором она умирает раньше его. Мы с мамой даже обсуждали, переедет ли она в Корею или выйдет замуж повторно, будем ли мы жить вместе. Но я никогда не говорила с отцом о том, что мы будем делать, если она умрет первой, потому что это казалось совершенно невероятным. Он был бывшим наркоманом, который пользовался общими иглами в Нью-Хоупе в разгар кризиса СПИДа, выкуривал пачку в день с девяти лет, годами практически купался в запрещенных пестицидах, работая дезинсектором, каждый вечер выпивал две бутылки вина, водил машину пьяным и имел высокий уровень холестерина. А мама умела садиться на шпагат и до последнего времени выглядела так молодо, что в винных магазинах у нее спрашивали документы.
Мама знала бы, что делать, и когда все бы закончилось, мы стали бы еще ближе друг другу. Но папа беззастенчиво паниковал, был явно напуган, а мне бы хотелось, чтобы он от меня свои чувства скрывал. Он отчаянно пытался любыми способами избавиться от этой мучительной боли и был готов жить дальше без меня.
