Когда он ушел, чтобы заняться организацией похорон, я решила остаться дома. Я надеялась на последние слова, на минуты общения. В хосписе нам сказали, что такое может случиться. Что умирающие способны нас услышать. Ведь существует вероятность того, что она сможет перед смертью вернуться в сознание, посмотреть мне в глаза и сказать что-нибудь убедительное, напутственное слово. Мне нужно было быть рядом, если это произойдет.
«Омма, ты здесь? – прошептала я. – Ты меня слышишь?»
Слезы начали капать с моего лица на ее пижаму.
«Омма, пожалуйста, проснись, – крикнула я, словно пытаясь ее разбудить. – Я не готова. Пожалуйста, омма. Я не готова. Омма! Омма!»
Я звала маму на ее языке, на моем родном языке. Мое первое слово. В надежде, что она услышит зов своей маленькой девочки, и, как квинтэссенция матери, внезапно наполнившаяся потусторонней силой, достаточной для того, чтобы поднять машину и спасти своего попавшего в ловушку ребенка, она ради меня вернется. Проснется всего лишь на мгновение. Откроет глаза и простится со мной. И что-нибудь мне скажет, что угодно, лишь бы ее слова помогли мне двигаться вперед, убедили, что все получится. А больше всего мне отчаянно хотелось, чтобы ее последним словом не было
Те же самые слова мама повторяла, когда умерла ее мама. Это корейское рыдание, гортанное, глубокое и первобытное. Тот же звук я слышала в корейских фильмах и мыльных операх, его же издавала моя мать, оплакивая мать и сестру. Мучительное вибрато, распадающееся на четвертные ноты стаккато и опускающееся, как будто падая с целого ряда небольших уступов.
Но ее глаза не открылись. Она вообще не двигалась. Она просто продолжала дышать, паузы между дыханием с каждым часом становились все длиннее, звуки ее судорожных вдохов звучали все реже и реже.
Питер прибыл позднее на той же неделе. Я забрала его из аэропорта и отвезла в небольшой суши-бар на ужин. Мы вдвоем выпили бутылку саке, и в ресторане я снова расклеилась, не в силах есть. Мы вернулись домой в девять и остановились в дверях комнаты моих родителей, где рядом с ней лежал отец.
«Мама, приехал Питер, – почему-то сказала я. – Я отправляюсь спать наверх. Люблю тебя».
Мы заснули в моей детской кровати. У нас не было секса с тех пор как мы поженились, и, засыпая, я задавалась вопросом, как я вообще смогу этим заниматься. Я просто не способна снова раствориться в радости, удовольствии или хоть на мгновение себя потерять. Возможно, потому, что это кажется неправильным, как предательство. Если я действительно ее люблю, я не имею права вновь испытывать подобные чувства.
Я проснулась от голоса отца. Он звал меня, стоя внизу у лестницы.
«Мишель, это случилось, – захныкал он. – Мамы больше нет».
Я спустилась вниз и вошла в комнату, мое сердце колотилось. Мама выглядела так же, как и последние несколько дней, неподвижно лежа на спине. Отец лежал на своей стороне кровати, спиной к двери, лицом к ней. Я обошла вокруг и легла с другой стороны от мамы. Было пять часов утра, и я слышала щебетание птиц в лесу, приветствующих приближающийся день.
«Давай останемся здесь минут на тридцать, прежде чем кому-нибудь звонить», – предложил он.
Тело мамы уже остыло и окоченело, и я спросила себя, как долго она была в таком состоянии, прежде чем отец это заметил. Спал ли он вообще? Издала ли она какой-нибудь звук? Сейчас он рыдал, уткнувшись в ее мягкую серую рубашку и сотрясая матрас. Я чувствовала, что Питер задержался в коридоре, не зная, как поступить.
«Ты можешь войти», – сказала я.
Питер примостился рядом со мной на краю кровати. Мы все молчали. Мне было его жаль. Я раньше никогда не видела мертвого тела и задавалась вопросом, так ли это и для него. Я думала о цикличности происходящего: быть зажатой между мужем и покойной матерью. Я представила наши четыре тела с высоты птичьего полета. Справа – двое молодоженов, начинающих свою первую главу, слева – вдовец и труп, завершающие книгу более чем тридцатилетнего брака. В каком-то смысле это уже казалось выигрышной для меня позицией. Как будто я наблюдаю за всем этим со стороны, и на самом деле здесь не присутствую. Интересно, как долго подобает так лежать и что мне суждено за это время обнаружить. Ее тело уже давно ей не принадлежало, но мысль о том, чтобы убрать его из дома, просто ужасала.
«Хорошо», – сказала в конце концов я, ни к кому конкретно не обращаясь. Мы втроем медленно сели, и Питер вышел из комнаты.
«Подожди, – сказал отец, и я остановилась рядом с ним, пока он взял левую руку моей мамы в свою и медленно снял ее обручальное кольцо. – Вот».
