Мы вышли с парковки между стогами сена. Возле главного входа располагались стенды для фотосъемки с отверстием для лица на тему Хеллоуина и несколько площадок для игр на открытом воздухе. Дальше был загон с козами и небольшой автомат с кормом для желающих покормить животных с ладони. Я бросила в него четвертак и подставила руку, чтобы забрать небольшую кучку гранул. Питер последовал за мной к забору и встал позади меня, положив руки мне на плечи. Две козы бросились ко мне, как только я протянула руку через забор. Я чувствовала, как их губы перебирают корм, а влажные языки касаются обручального кольца моей матери, при этом их гигантские раскосые зрачки бегают в разные стороны.
Хотя большую часть организации похорон взял на себя отец, он предоставил мне выбрать кладбище, надгробие и эпитафию. Мама ясно дала понять, что хочет, чтобы ее кремировали, но она никогда не упоминала о том, как хочет быть похороненной, и, конечно, мы так и не осмелились ее об этом спросить. Я не верила в загробную жизнь, но горячо желала поступить с ней правильно. Я совершенно отчетливо слышала, как ее дух упрекает меня за то, в какой наряд я ее обрядила и какое надгробие для нее выбрала. Я остановилась на том, что показалось мне самым изысканным: бронзовое надгробие с тиснением в виде плюща по краям. На нем мы попросили написать ее имя, даты рождения и смерти, а также следующий текст: ПРЕКРАСНОЙ МАТЕРИ, ЖЕНЕ И ЛУЧШЕМУ ДРУГУ.
Мать обожала прилагательное «прекрасный». Однажды она мне сказала, что, если бы ее попросили описать меня одним словом, она бы выбрала «прекрасная». В ее представлении в этом слове объединялись идеальная красота и азарт. Это казалось подходящей эпитафией. Быть любящей матерью означает быть преданной, но прекрасная мать обладает собственным очарованием.
Я выбрала кладбище между нашим домом и городом, на полпути вниз по холму, огороженное длинной кирпичной стеной с железными воротами. Отец признался, что немного боится похорон, убежденный, что насекомые станут кармическим возмездием за годы, проведенные им в качестве дезинфектора, но для меня было важно, чтобы ее прах был похоронен в земле. Мне хотелось иметь возможность приносить ей цветы и место, где их поставить. Я искала место, где можно рухнуть на землю и в разное время года плакать в траве и грязи, а не стоять перед стеной с многочисленными рядами ячеек, будто я посещаю банк или библиотеку.
Отец купил два участка рядом. Он встретился со священником, чтобы договориться о христианской службе, и, хотя подобный шаг казался несколько неискренним, я не стала оспаривать его решение. Я понимала, что остановиться на подобном обряде будет проще всего, и это многих людей сделает счастливыми, чего в конечном итоге и хотела бы мама.
За синим письменным столом в своей детской спальне, за которым в старшей школе я писала все свои сочинения, а всего две недели назад готовила брачные обеты, я потела над траурной речью, ища слова, способные описать ее на одной странице.
Трудно было писать о человеке, которого, как мне казалось, я так хорошо знала. Слова выходили громоздкими и вычурными. Мне хотелось рассказать о ней что-то особенное, что только я могу раскрыть. Что она была больше чем домохозяйка, чем мать. Что она была по-своему выдающейся личностью. Возможно, я все еще ханжески умаляла значение этих двух ролей, которыми она больше всего гордилась, неспособная смириться с тем, что те, кто воспитывает и любит, испытывают ту же степень удовлетворения, что и те, кто стремится зарабатывать и творить. Ее искусством была любовь, которая обволакивала ее близких. Вклад в мир столь же монументальный, как песня или книга. Одного без другого не бывает. Возможно, я просто боялась признать, что большую часть себя она оставила во мне.
За день до похорон отец встретил в аэропорту Нами и Сон Ёна. Когда они вошли в дом, Нами двигалась как маленькая беспокойная птичка, ее жесты были неровными и хаотичными. Она издала гортанный и дикий вопль, так хорошо знакомый мне звук.
Я никогда не видела ее такой. Нами Имо всегда была необычайно сдержанной. Интерьер нашего дома, полностью воплотивший идеи моей матери и до сих пор наполненный ее присутствием, довел ее до истерики. Я попыталась представить, что она должна чувствовать, будучи старшей и наблюдая, как две ее младшие сестры умирают с разницей в несколько лет от одной и той же болезни. Было такое ощущение, что мир разделился на два типа людей: на тех, кто испытал боль, и на тех, кому это еще только предстоит. Моя тетя была одной из нас. Она слишком хорошо познала эти страдания.
Сон Ён поддерживал свою мать как колонна. Он проявлял стойкость, несмотря на то что провел в этом доме целый год, когда приехал в Соединенные Штаты изучать английский язык. Ему еще только предстояло пережить горе, но на данный момент он накрепко стиснул зубы. Если один человек падает, другой инстинктивно берет на себя его ношу.
