Его рука дрожала, пока он надевал его на безымянный палец моей правой руки. Я совсем об этом забыла. Было неправильно отнимать у нее кольцо, но хоронить ее вместе с ним было явно нелогично. Я поднесла руку ближе к лицу и осмотрела кольцо. Ободок был серебряным и украшен накладками с мелкими бриллиантами; крупный центральный бриллиант был окружен множеством драгоценных камней. Мать выбрала его сама, вероятно, через пятнадцать лет после брака, чтобы заменить выцветшее золотое колечко с крошечной бриллиантовой вставкой, которое он ей купил, когда они были нашего возраста.
Я все еще привыкала к кольцу на левой руке, не столько к тому, что оно символизировало, сколько к физическому от него ощущению. Носить его на пальце было все равно что приспосабливаться к корсету или изысканному предмету, до которого я еще не доросла. С маминым кольцом на правой руке я чувствовала себя пятилетним ребенком с вечерним макияжем. Я крутила кольцо вверх-вниз, пытаясь с ним освоиться, и бриллиантовые грани переливались в лучах рассвета. Оно было слишком большим и казалось неуместным на моем неискушенном пальце. И оно было тяжелым. Вес, символизирующий потерю, бремя, которое я замечала каждый раз, когда поднимала руку.
Не желая видеть, как маму выносят из дома в пижаме, папа попросил меня выбрать одежду для ее кремации. Оставшись одна, я приступила к осмотру вещей, развешанных на стойках по обе стороны ее маленькой гардеробной и прогибающихся под тяжестью множества маминых кардиганов и жилетов, чиносов и брюк, плащей, бомберов, полупальто и курток. Я выбрала простую черную юбку с кружевной отделкой до колен и черные легинсы, чтобы прикрыть ноги, ставшие еще тоньше. Я знала, что ей хотелось бы их скрыть, хотя от кого – не так уж важно. А еще мягкую серую вязаную шапку, закрывающую голову, свободную блузку и приталенный черный пиджак.
Трупное окоченение крайне затрудняло ее одевание. Руки мамы настолько одеревенели, что, просовывая их в рукава, я боялась их сломать. Ее тело было тяжелым, и когда я попыталась ее поднять, голова матери откинулась на подушку, а глаза распахнулись. Я издала такой полный тоски вопль, что ни Питер, ни папа не осмелились войти. Я продолжала манипуляции с мертвыми конечностями матери, периодически падая рядом с ней, корчась, плача и крича в матрас. Охваченная отчаянием, была вынуждена сделать паузу, чтобы немного успокоиться. Я не была к подобному готова. Зачем все это происходит со мной? Почему я должна это чувствовать? Зачем мне эта память? Ее просто положат в мешок, как мусор, который нужно вынести. Ее просто сожгут.
Когда все кончилось, мы втроем ждали за кухонным столом. Пришли трое мужчин, с ног до головы укутанные в защитные костюмы. Я старалась не смотреть, как ее выносят из комнаты, но мельком заметила, что ее вывозят на каталке в застегнутом на молнию черном мешке для трупов. Полторы секунды, которые до сих пор не дают мне покоя.
«Почему бы вам двоим не пойти немного прогуляться?» – сказал отец.
«Куда вы направитесь после того как стали свидетелем смерти?» – подумала я. Питер выгнал машину моей мамы из гаража, и я по какой-то причине направила его на ферму Детеринг Орчардс на другом конце города, куда в детстве отец возил меня каждый октябрь. Там были фруктовые сады, поля, засеянные различными сельскохозяйственными культурами. Мы с папой проводили день, собирая яблоки, а закончив, возвращались на рынок, чтобы их взвесить и купить домой три тыквы, только что сорванные с грядки. Однажды, когда мне было около семи лет, папа бросил в меня гнилой помидор, и после этого каждый год мы устраивали помидорные побоища.
Было 18 октября, и именно туда я захотела поехать. Оглядываясь назад, я спрашиваю себя, не потому ли меня туда потянуло, что это было тем местом, с которым мама никак не была связана. Это было одним из редких мест, принадлежавших мне и моему отцу, где, если несколько деревьев приносили плоды, мы собирали для нее азиатскую грушу, прежде чем отправиться обратно. Может быть, я решила отправиться на ферму, потому что там могла притвориться, что мама все еще жива и ждет меня дома.
На парковке фермы было оживленно. Многочисленные семьи везли своих детей в красных тележках, в то время как дети сосали пластиковые трубочки с местным медом и пили сидр из бумажных стаканчиков. Погода стояла тихая и солнечная, осенняя прохлада все еще ждала своего часа. В такой день трудно было себе представить, что кто-то умер.
Я прищурилась от яркого света. Было такое чувство, будто я принимала наркотики. Никто из этих людей понятия не имел о том, что совсем недавно произошло, но мне все же было интересно, способны ли они догадаться по моему лицу. Когда я поняла, что они явно не могут этого сделать, это тоже казалось неправильным. Было неправильно разговаривать, улыбаться, смеяться или снова есть, зная, что она мертва.
