На похороны я оделась в черное платье. Мать купила его мне во время одного из походов по магазинам, куда мы отправились, чтобы «освежить мой образ». А сверху черный пиджак, чтобы скрыть татуировки, которые она ненавидела. Я надела серебряное ожерелье, которое она подарила мне после смерти Ынми, и принесла такое же вниз.
«Этот… Ынми… Мама мне дай…». Я изо всех сил старалась объясниться на корейском.
В отчаянии я обратилась за помощью к Сон Ёну.
«Моя мама купила это мне после смерти Ынми, чтобы у нас были одинаковые. Но теперь, когда ее больше нет, я хочу, чтобы у него была другая хозяйка».
Сон Ён перевел, а Нами взяла ожерелье и накрыла его ладонями. Она опустила глаза и, поморщившись, прижала его к сердцу.
«О, Мишель… – сказала она, надевая его. – Спасибо».
Похороны прошли странно, главным образом потому что я не была в церкви более десяти лет и не осознавала, насколько непонятной может показаться атеисту религиозная практика. Появилась старуха, одетая в изысканное одеяние, с гигантским жезлом, оканчивающимся большим крестом, который она то поднимала, то опускала, совершая обход вокруг пастора, пока тот проводил литургию. Затем последовала Великая благодарственная молитва, которая больше напоминала специальный выпуск видеокассеты про мальчика Чарли Брауна[110], чем подходящее чтение для похорон.
Я посмотрела на Нами, чьи руки были сложены вместе. Она плакала, торжественно кивая в ответ на незнакомые слова, но пунктуально присоединяясь к каждому «аминь». Христианство было языком, который она понимала. Религия была для нее утешением, и в тот момент я была благодарна отцу за то, что он организовал отпевание.
Меня позвали прочитать надгробную речь. Питер был наготове на случай, если со мной случится истерика. Мой голос дрожал, и я нервничала, но до конца прочитала то, что написала. Меня почти напугало то, что я смогла пройти через все это не разрыдавшись. На похоронах я вообще почти не плакала.
Затем был устроен небольшой прием. Кто-то расставил плошки с крендельками и смесью из сухофруктов и орехов, и я ощутила угрызения совести из‑за того, что не принимала активного участия в его планировании. Я чувствовала себя неловко, как мать на похоронах Ынми, не зная, как себя вести. Необходимость выступать и угощать других ощущалась как попытка сдержать чихание.
Когда все закончилось, я собрала все букеты, не желая оставлять ни единого цветка. У меня возникло эгоистичное, отчаянное желание настолько усыпать могилу матери цветами, чтобы их было видно с дороги. Я хотела продемонстрировать, насколько глубоко любила свою маму, чтобы каждый прохожий задавался вопросом, живет ли и в его сердце подобная любовь.
Мы отвезли ее останки на могилу. Процессия была небольшой, всего две машины, набитые остановившимися у нас членами семьи. Ее участок находился под деревом, раскинувшимся высоко на пологом холме кладбища. Я посмотрела на надгробие.
«Пап, здесь написано „любящая“…» прошептала я.
«Чушь собачья», – сказал он.
После похорон я пригласила Кори и Николь, а также членов нашей семьи во французский ресторан, в котором, как жаловался мой отец, были заоблачные цены. Я заказала самое дорогое блюдо в меню. Идеальный маленький кружок редкой говяжьей вырезки блестел от красного винного соуса с костным мозгом, плавая в лужице пюре из топинамбура. Я отрезала пикантное мясо кусок за куском и пожирала его, чередуя с ложками маслянистого пюре. Было такое ощущение, будто я не ела много лет.
Пока отец оплачивал счет, я сидела молча, полная еды и вина, и наконец позволила всем своим эмоциям взять верх. Я так долго сдерживалась и изголодалась не только по пище, но и по вниманию. Я пыталась быть стоиком, скрывала слезы от семьи, и наконец они все хлынули наружу. На меня косился весь ресторан, пока я рыдала и тряслась, но мне было все равно. Было так приятно испытать облегчение.
Мы встали, чтобы направиться к машине, мои ноги подкосились. Я позволила себе упасть в объятия двух моих лучших подруг, бросившихся поддержать. Всю дорогу домой я рыдала большими, комично тучными слезами, а потом заливалась горючими жидкими слезами в одиночестве в своей спальне до тех пор, пока не уснула.
Проснулась я рано утром с ощущением, будто лицо впитало половину бассейна. Глаза опухли. Я была измотана, но не находила себе места. Нами и Сон Ёне спали в гостевой комнате через две двери отсюда. Я завидовала им двоим, тесно связанным друг с другом, в то время как нам с отцом было нелегко наладить общение. Мне хотелось что-то для них сделать, чтобы они почувствовали себя комфортно, как поступила бы моя мать. Теперь я была хозяйкой дома.
