Мишель плачет в супермаркете полностью

От страницы к странице я отмечала ее прогресс. Альбом поменьше был заполнен карандашными рисунками различных предметов из дома, артефактов из ее мира. Сосновая шишка, сорванная на участке. Декоративные миниатюрные деревянные сабо, которые Ынми прислала в качестве сувенира во время работы в Нидерландах в компании KLM. Один из бокалов на короткой ножке с фактурным изображением ромашки, из которого она пила белое вино. Фарфоровые балерины, пятая и третья по счету; та, которую я случайно изувечила, осталась незапечатленной. Один из ее чайников Мэри Энгельбрайт, в котором даже без цвета я опознала первый в ее коллекции, его так хорошо знакомые желтое основание и фиолетовая крышка с рисунком пейсли мгновенно всплывали в воображении при виде этого наброска карандашом. На последних страницах были три идеально прорисованных яйца. Я вспомнила наш разговор о них по телефону за несколько лет до начала всего этого кошмара, когда ее главной заботой было научиться изображать их кривизну.

В большом альбоме, после того как мама начала работать с акварелью, ее рисунки стали более впечатляющими. У нее отлично получалось использовать цвета. Она всегда умела делать вещи красивыми. Мать перешла от предметов домашнего обихода к более традиционным темам, таким как цветы и фрукты. Она начала подписывать и датировать свои работы, экспериментируя с разными подписями, как будто каждая из них требовала свой собственный псевдоним. На серии из трех рисунков углем хлеба и лимонов, сделанных в мае и июне 2013 года, она написала лишь свое имя – Чонми. В августе 2013 года на картине, изображающей три зеленые груши, разбросанные рядом с вазой с коралловыми хризантемами, она сократила его до «Чон». В феврале 2014 года на карандашном рисунке грозди бананов она написала свое имя на корейском языке, но добавила в конце букву Z. В марте 2014 года, всего за два месяца до того как у нее диагностировали рак, акварель, изображающую целый зеленый болгарский перец и половинку его оранжевого родственника, она подписала синей шариковой ручкой «Чон Z».

Хотя мне было известно, что в прошлом году мама посещала уроки рисования, и я даже видела фотографии нескольких эскизов в сообщениях, большую часть работ я никогда прежде не видела. Различные подписи казались столь очаровательно дилетантскими. Теперь, когда она ушла, я начала изучать маму, как чужую, копаясь в ее вещах, пытаясь открыть ее заново, вернуть к жизни любым доступным мне способом. В своем горе я отчаянно пыталась истолковать малейшую деталь как знак.

Было приятно держать в руках ее работы, представлять мать до боли и страданий, расслабляющуюся с кистью в руке в окружении близких друзей. Я задавалась вопросом, помогло ли ей занятие искусством справиться с экзистенциальным страхом, возникшим после смерти Ынми. Пролил ли поздний расцвет творческих интересов матери свет на мои собственные художественные порывы? А вдруг своими творческими способностями я в первую очередь обязана ей? И в другой жизни, при иных обстоятельствах, она могла бы стать художницей?

«Разве не здорово, что нам сейчас действительно нравится друг с другом разговаривать?» – сказала я ей однажды по дороге домой из колледжа, после того как большая часть ущерба, причиненного мне в подростковом возрасте, была устранена.

«Это так, – сказала она. – Знаешь, что я поняла? Я просто никогда не встречала кого-то вроде тебя».

Я просто никогда не встречала кого-то вроде тебя, как если бы я приехала из другого города или была эксцентричным гостем, сопровождающим общего друга на званый обед. Странно было услышать нечто подобное из уст женщины, родившей и воспитавшей меня, с которой я жила в одном доме целых восемнадцать лет, женщины, бывшей наполовину мной. Матери было крайне сложно меня понять, так же как и я изо всех сил пыталась понять ее. Оказавшись по разные стороны линии разлома – поколений, культур и языков, – мы блуждали, лишенные ориентира, каждая из нас глухая к ожиданиям другой, вплоть до последних нескольких лет, когда мы только начали раскрывать тайну, вырезать психическое пространство, чтобы приспособиться друг к другу, научиться ценить различия между нами, наслаждаться нашим преломленным сходством. Затем годы, которые могли бы стать самыми плодотворными для взаимопонимания, резко оборвались, и я осталась одна, чтобы расшифровать тайны наследования без ключа.