После похорон мамы дом как будто подменили. То, что когда-то было успокаивающим отражением ее индивидуального стиля, теперь стало символом нашей коллективной неудачи. Создавалось впечатление, что каждый предмет мебели и декора над нами глумится. Они напоминали нам истории, хлынувшие в нашу жизнь, пока она была жива, – о больных раком, которые выжили несмотря ни на что. О том, как чья-то соседка справилась со своим смертным приговором посредством медитации и позитивного мышления. Как рак такого-то уже распространился на несколько лимфатических узлов, но представление о новом, безупречном мочевом пузыре совершило чудо, и теперь он находится в стадии ремиссии. Все казалось возможным, если только иметь оптимистический настрой. Возможно, мы недостаточно старались, недостаточно верили, недостаточно пичкали ее синезелеными водорослями? Может быть, нас ненавидит Бог? Ведь есть же семьи, которые сражались и победили. Мы боролись и проиграли. Среди всех естественных, душераздирающих эмоций, которые мы ожидали испытать, эта странным образом обескураживала.
Я упаковала ее одежду в мешки для мусора, выбросила наполовину использованные кремы
Путешествие в какое-нибудь отдаленное место показалось тогда хорошей идеей. Ментальная передышка от дома, в котором мы просто задыхались. Так что, однажды утром за завтраком отец пил кофе и искал в интернете потенциальные места, где мы могли бы отвести душу. Может быть, остров, предположил он, где мы могли бы расслабиться и поваляться на пляже, но мысль о том, чтобы целыми днями тупо смотреть на великолепную воду, меня пугала. Слишком много свободного времени для погружения в мрачные мысли. Европа слишком сильно напоминала ему отпуск, который они проводили вместе. В конце концов мы сосредоточились на Юго-Восточной Азии, регионе мира, который всегда нас очаровывал. Никто из нас не был во Вьетнаме, и эта поездка была относительно недорогой благодаря сильному американскому доллару. Мы подумали, что, возможно, если будем заняты осмотром мест, где никто из нас прежде не бывал, нам удастся хотя бы на мгновение забыть о том, что наша жизнь пошла прахом.
Мы забронировали авиабилеты через две недели после похорон. Отец благоразумно зарезервировал отдельные комнаты, чтобы у каждого из нас было личное пространство. Мы останавливались в роскошных отелях с душем с дождевой водой и великолепным завтраком «шведский стол». Подносы ломились от экзотических фруктов и импортных сыров, омлетов, приготовленных на заказ, и готовых блюд вьетнамской кухни. В Ханое мы молча сидели на лодке, скользящей по заливу Халонг. Мы проплывали мимо выступающих из воды красивых известняковых островов и украдкой плакали, не способные найти друг для друга ни единого утешительного слова. Мы заказали билеты на ночной поезд на север, в Сапу, чтобы насладиться видами с горы Фаньсипан, и сойдя не на той станции, отец лихорадочно бегал вокруг и спрашивал местных жителей: «
Каждый раз, когда служащий на стойке регистрации спрашивал, нужен ли отцу дополнительный ключ от номера его «подруги», отец ужасно краснел: «Нет-нет, это моя дочь. – Это мой папа!» – заорала я на гида хмонг[113], которая пригласила нас в свой дом отведать жареных личинок. «Тогда где же мамочка?» – спросила она, пока я с хрустом вгрызалась в чешуйчатую оболочку. «Она дома», – сказал отец, поджимая губы и едва сдерживая слезы, не зная, как избежать дальнейших неприятных вопросов. Это было еще то время, когда казалось, что лучше всего солгать и не вдаваться в подробности, мы все еще боялись произнести это вслух. «Это просто поездка отца и дочери», – добавила я.
