Чаще всего после раннего ужина мы возвращались в наши гостиничные номера, я валилась на кровать и спала четырнадцать-пятнадцать часов. Горе, как и депрессия, затрудняло выполнение даже самых простых задач. Все красоты страны оказались для нас потерянными. Мы были невосприимчивы ко всем зрелищам и ощущениям, тихо несчастны и совершенно не знали, как друг другу помочь. В Хюэ мы достигли середины двухнедельного путешествия, которое начинало казаться слишком амбициозным и невыносимо долгим. Все, что мне хотелось сделать, так это отправиться домой. Я жаждала укрыться в своей спальне и погрузиться в комфорт
Но в тот день в Хюэ дела пошли на поправку. Нас порадовала погода, лучшая, чем в Сапе, а атмосфера более безмятежная, чем в Ханое. Мы уже привыкли к постоянным гудкам скутеров и стали воспринимать их, как второй национальный язык Вьетнама. Жизнь текла медленнее.
Мы обедали бань кан – жирными, хрустящими желтыми блинчиками с креветками и ростками фасоли – и запивали их холодным пивом «Худа». Плавали в большом красивом бассейне возле нашего огромного отеля. Мы наблюдали, как жена нашего водителя лодки изготовляла сувенирные футболки, предлагала «снежные шары» и деревянные открывалки для бутылок, и, скользя по Ароматной реке, страдали от чувства вины, отрицательно качая головами и повторяя «Нет, спасибо» каждому встреченному продавцу.
Вечером мы взяли такси до
Для начала мы заказали коктейли и решили выпить за ужином бутылку бордо. Мы заказывали взахлеб. Тыквенный суп, говядина в банановых листьях, жареные блинчики с начинкой, хрустящие кальмары, тарелка булочек бо хюэ и салат из морепродуктов и манго, рекомендованный официанткой. Стремление максимально увеличить количество общих блюд и обилие алкоголя при заказе – две вещи, которые мы с отцом всегда считали тем, что нас объединяет.
«Знаете, – сказал папа нашей официантке, как будто открывая ей секрет. Он несколько раз ткнул пальцем в мою сторону. – Она делала… то же, что и вы!»
«Прошу прощения?»
Официанткой оказалась хорошенькая вьетнамка примерно моего возраста. У нее были длинные черные волосы, она была одета в красное аозай – платье до щиколотки с высокими разрезами и свободные черные брюки под ним. Она говорила по-английски с почти неуловимым акцентом. Всякий раз, когда ее руки были пусты, она стояла, сложив их одна над другой, как безмятежный Будда.
«Моя дочь… она работала официанткой. Много лет!» – пояснил мой отец.
За долгие годы общения с семьей моей матери отец выработал свой способ общения с людьми, не говорящими по-английски: он опускал артикли и бурно жестикулировал, как если бы разговаривал с трехлетним ребенком.
«И я, – указал он на себя. – Давно». – Отец широко раскинул руки. – «Помощник официанта!» – Затем он ударил своим большим кулаком по столу, заставив загреметь столовые приборы и стаканы, и громко рассмеялся.
«Ой!» – воскликнула официантка, чудесным образом не испугавшись того, что американец чуть не опрокинул стол.
«Мы с дочерью любим вкусно поесть, – сказал он. – Мы те, кого называют гурманами».
Я не была до конца уверена в том, что именно вызвало у меня тошноту – то ли только что совершенная поездка на лодке, то ли использование отцом слова «гурманы» и тщательность, с которой он это слово произнес: «гуурмааны». Но заказанный мной салат из морепродуктов и манго перестал казаться таким уж привлекательным. В этом мире слишком мало вещей, которые я ненавижу больше, чем взрослого мужчину, считающего себя гурманом. Тем более если это – мой собственный отец, втягивающий в гурманов и меня, когда всего несколько минут назад он спросил меня, слышала ли я когда-нибудь о севиче[114].
«В самом деле?» – изумилась официантка с энтузиазмом, который казался искренним. Она была действительно исключительной официанткой. На ее месте я бы еще тридцать минут назад притворилась, что занята полировкой ложек.
