Я не то чтобы гордилась своей работой официанткой, но этой профессии действительно присущ собственный кодекс чести. Мне нравился дух товарищества, общее пренебрежение к клиентам – пользователям
«Кажется, меня немного тошнит после лодки, – сказала я. – Это не имеет большого значения».
«Извините», – крикнул отец официантке через все помещение.
«Ей не нравится, – сказал отец, указывая на салат из морепродуктов. Он зажал нос, а затем потянул воздух, изображая, я полагаю, резкий запах гавани. – Он слишком рыбный».
«Нет-нет, все в порядке, – возразила я. – Правда, пожалуйста, все нормально. Господи, папа, я же сказала тебе, что все в порядке».
«Мишель, если тебе что-то не нравится, тебе следует так и сказать».
Салат был рыбным. В конце концов, это был салат из морепродуктов, залитый соусом ныок мам, в стране, где рыбный соус является основой любого блюда. Но в том, что я не стала его есть, официантка была не виновата. Вдобавок ко всему отцу пришлось использовать это ужасное слово «рыбный», выставляя нас напоказ как неких всезнающих кулинарных критиков, а затем унижая местную кухню.
«Мне совсем не трудно вернуть еду самостоятельно, – сказала я, ерзая на своем месте. – Я взрослая. Мне не нужен человек, вкладывающий слова в мой чертов рот».
«Не обязательно использовать подобные слова, – сказал он, оглядываясь на официантку. – Говори тише».
«Хотите, чтобы я это забрала?» – спросила официантка.
«Да, пожалуйста», – ответил он. В целом она казалась невозмутимой, но я не могла не вообразить эту сцену, как она объясняет своему менеджеру, что это не ее вина: просто два американских «гурмана» удивились, обнаружив, что салат из морепродуктов действительно по вкусу напоминает рыбу, и воспроизводит жест рукой моего отца. Мне было интересно, как по-вьетнамски будет «глупые туристы».
«Господи, не могу поверить, что ты так поступил, – сказала я. – Сейчас ей очень плохо. Что, если ей придется заплатить за этот салат из своих чаевых или еще каким-то образом?»
«Мне не нравится, когда моя собственная дочь распекает меня в присутствии незнакомцев, – сказал он. Он говорил медленно, подчеркивая каждое слово и уставившись на свой бокал. Он держал его ножку в кулаке. – Никто не говорит со мной так, как ты».
«Всю эту поездку ты со всеми торгуешься. Таксисты, гиды – теперь такое ощущение, что ты пытаешься получить бесплатную еду. Это неприлично».
«Твоя мать меня предупреждала, что ты можешь сесть мне на голову».
Ну вот оно. Он совершил невыразимое. Он вложил слова в уста мертвой женщины и использовал их против меня. Я чувствовала, как кровь приливает к моему лицу.
«Что ж, мама тоже много чего рассказывала и о тебе, поверь, – сказала я. – Я могла бы наговорить сейчас много всего, но предпочитаю промолчать».
Ты ей даже не нравился, хотела крикнуть я. Она сравнивала тебя с разбитой тарелкой. Когда только моя мать могла сказать ему подобное, и к чему все это относилось? Эти слова продолжали крутиться у меня в голове. Безусловно, я принимала свое воспитание как должное, я срывалась на тех, кто больше всего меня любил и позволяла себе погружаться в депрессию, на что, возможно, не имела реального права. Тогда я была ужасна, но сейчас? Я так усердно работала последние шесть месяцев, пытаясь быть идеальной дочерью, чтобы компенсировать боль, которую причинила, будучи подростком. Но то, как он это сказал, заставляло думать, будто это последняя мудрость, которую она передала перед тем, как покинуть смертную оболочку: «Берегись этого ребенка, она легко сядет на тебя верхом». Разве она не знала, что это я три недели спала на больничной кушетке, пока папа оставался на кровати дома? Это я меняла судно, потому что он не мог сделать это, не испытав рвотный рефлекс? Это я глотала свою боль, пока он рыдал?
«Боже, с тобой было так сложно, – сказал он. – Мы всегда об этом говорили. Как ты только могла так жестоко с нами обращаться».
«Лучше бы я никогда сюда не приезжала!» – воскликнула я. И поскольку мне больше нечего было сказать, я отодвинула стул и выбежала из зала, прежде чем он успел меня остановить.
