Я слышала, как затихает позади отчаянный вопль отца, когда я бросилась вон, оставив его спешно оплачивать счет за нашу напряженную нетронутую трапезу. В одиночестве я свернула за угол и на всех парах помчалась в темноту. Наша близость к цитадели облегчила ориентирование по городу. Я смутно помнила, откуда мы пришли, и смогла вдоль Ароматной реки добраться обратно к отелю. Это был неблизкий путь, но я не была уверена, что у меня достаточно денег, чтобы оплатить обратную поездку на такси.
Я решила, что в любом случае лучше пойти пешком и провести время, продумывая самостоятельный обратный путь в Ханой. Я могла бы сесть на поезд, снять дешевый номер и избегать отца до конца недели, вместо того чтобы лететь в Хошимин, как мы планировали. Но тогда мне все равно придется встретиться с ним в самолете по дороге в Америку. Я задавалась вопросом, сколько может стоить более ранний рейс обратно в Филадельфию, сколько потребуется заплатить, чтобы больше никогда с ним не разговаривать.
К тому времени, как мне удалось найти дорогу обратно в отель, отец уже ждал на верху широкой лестницы, ведущей в вестибюль отеля. Я ожидала, что он будет рассерженным – ходить туда-сюда, ожидая возможности спустить на меня всех «собак» за то, что я таким образом его покинула, но была удивлена, увидев, насколько мрачным он выглядел. Он опустил подбородок на кулак, опершись локтями на мраморные перила, и смотрел во влажную ночь взглядом, который может принадлежать только тому, кто думает: «Как я здесь очутился?»
Я нырнула за здание, чтобы он меня не заметил. Я смотрела, как отец откидывает назад свои редеющие черные волосы, и вместо того, чтобы испытывать злость или торжествовать, мне стало очень, очень плохо. Папа был последним из своих братьев, кто цеплялся за волосы. Теперь его шевелюра уменьшилась почти на треть от той, что была у него до того, как мама заболела. Это было похоже на еще один обман, и я подумала, что его действительно всю жизнь обманывали, да так, как мне и не снилось. Лишенный детства по вине отца, а теперь и женщины, которую он так любил, всего за несколько лет до их последней главы.
Тем не менее я не была готова его простить, и теперь, придя в себя, решила поискать место, где можно выпить. Я подумала, что, возможно, смогу найти австралийцев в отпуске, готовых купить мне кружку, если у меня закончатся деньги, но поблизости не было туристических мест, и я боялась, что заблужусь, если забреду слишком далеко и выпью слишком много. Так что я направилась в местный бар неподалеку под названием
Я заняла столик на террасе и заказала пиво. Примерно на середине бутылки долговязый официант сообщил мне, что вот-вот начнется музыка, и спросил, не хочу ли я войти. В баре было темно, его освещали фиолетовый свет и медленно вращающийся диско-шар. В кафе стояли маленькие круглые столики, украшенные искусственными пластиковыми розами. В основном там было пусто. Иностранцев не было, только группа местных жителей сзади и пара, сидевшая через несколько столиков от меня.
На сцене стояли клавишные
Я заказала еще пива, и будто из воздуха рядом со мной возникла молодая вьетнамская девушка.
«Прошу прощения. Что вы здесь делаете? – спросила она. У нее был сильный акцент, и понять ее было сложно, особенно на фоне музыки. Она рассмеялась. – Ой, извините. Я никогда не встречала здесь туристов. А прихожу сюда каждый день».
Когда хостес закончила, один из мужчин из задней части бара подошел к сцене, оглядываясь на своих друзей в поисках поддержки и беря в руки микрофон. К нашему столу подошел официант с керамическим чайником и чашкой и поставил их перед моей соседкой.
«Меня зовут Цин, – сказала она. Она налила себе чаю и обхватила чашку обеими руками. Затем положила локти на стол и наклонилась ко мне поближе, чтобы я могла ее лучше слышать. – Это означает цветок».
«Мишель, – представилась я. – Я здесь в отпуске. И остановилась в отеле неподалеку».
«Мишель, – повторила она. – Что значит это имя?»
«Да, собственно, ничего не значит», – ответила я. Мужчина на сцене начал петь, и я снова была поражена тем, насколько хорошо звучал его голос. Я на мгновение задумалась о том, не рождаются ли все вьетнамцы с абсолютным слухом.
«Я прихожу сюда, потому что мне грустно, – сказала она. – Я люблю петь. Я прихожу сюда каждый день».
«Мне тоже грустно, – ответила я, и вторая кружка постепенно начала развязывать мне язык. – Почему вы грустите?»
