«Они хотят, чтобы я отправился в больницу, – сказал он. – Но не думаю, что это необходимо».
«Ты поедешь в больницу», – возразила я.
«Мишель, со мной действительно все в порядке».
«Посмотри на свою чертову машину, – сказала я, тыкая пальцем в сторону обломков. – Подъехав, я подумала, что уже круглая сирота! Мы едем».
Я последовала за машиной «скорой помощи» в Ривербенд, ту самую больницу, где лежала мама, когда первая химиотерапия сбила ее с ног, ту самую, куда мы вернулись после поездки в Корею. Частично она напомнила мне «Сияние»[117]. Над главным входом располагалась деревянная веранда, а в вестибюле – каменный камин, создававший ощущение дома с привидениями. Длинное здание с желтыми глазами-окнами, сияющими в ночи, – было тяжело увидеть его снова.
К тому времени, когда я нашла парковку и добралась до кабинета, отца уже допрашивали двое полицейских.
«Почему вы невнятно произносите слова?»
«Я не-не… внятно произззно… – Отец сделал паузу. – Ну, теперь да, потому что я об этом задумался», – сказал он со смехом. Жидкость для полоскания рта уже прожгла дыру в кармане моего пальто.
«Пожалуйста, – взмолилась я. – Только что умерла моя мама».
Я не была уверена, плачу ли я от страха, что отца лишат лицензии за вождение в нетрезвом состоянии и я останусь в Юджине в качестве его личного шофера, или мной просто завладело чувство, что судьба стремится нас уничтожить.
«Я напишу, что вы уснули за рулем», – сказал полицейский, подозрительно косясь на моего отца. Я почувствовала, что отец положил мне руку на спину, чтобы эта сцена выглядела как можно более реалистично.
Отца выписали через пару часов, и я отвезла нас обоих домой. Я наотрез отказалась с ним разговаривать. Теперь, когда я убедилась, что с ним все в порядке, страх за его безопасность утих и уступил место пульсирующему во мне гневу.
«Говорю тебе, я просто уснул», – только и делал что твердил отец.
Было чудом, что папа не сломал ни единой косточки, но тем не менее он испытывал сильную боль. Он принимал лекарства, отпускаемые по рецепту, многие из которых были теми же, что принимала моя мать. Они еще больше ввергли его в депрессию. Большую часть дня он спал. Три дня отец почти не выходил из своей комнаты. Часть меня задавалась вопросом, не съехал ли он с дороги намеренно, что лишь еще больше меня расстроило. Я не прикладывала особых усилий, чтобы справляться о его самочувствии. Я хотела быть эгоисткой. Я больше не желала ни о ком заботиться.
Вместо этого я начала готовить. В основном это были те блюда, от которых невозможно оторваться, те, что после употребления требуют глубокого здорового сна. Такие, что заказывают в камере смертников. Я самостоятельно приготовила пирог с курицей, раскатав маслянистое домашнее тесто, наполнив его до краев густым, насыщенным бульоном, жареной курицей, горошком и морковью, а затем покрыв слоеной верхней корочкой. Я жарила на гриле стейки и подавала их с нежнейшим сливочным картофельным пюре или гратеном дофинуа (печеным картофелем с кусочками сливочного масла толщиной в полтора сантиметра и горкой сметаны). Я пекла гигантские лазаньи, намазывая их домашним соусом болоньезе и пригоршнями тертой моцареллы.
На День благодарения я провела недели, изучая и собирая рецепты в интернете. Я нафаршировала и зажарила десятифунтовую индейку из
В другой вечер я купила омаров, найдя время, чтобы понаблюдать за ними в аквариуме супермаркета и выследить самых бодрых из всей группы. Я попросила торговца рыбой поднять их пластиковыми граблями и пощекотать хвосты, как учил меня отец, выбирая тех, которые яростно и с упоением переворачивались. Я сварила их в большой кастрюле и поставила те же маленькие миски для топленого масла, что и мама. После того как они хорошо проварились, отец делал два надреза в центре их когтей и большие надрезы на спине.
Если мы ели омара, мать варила по одному на каждого и подавала с кукурузой, печеным картофелем или небольшой миской риса с банчанами и банкой сайры, жирной рыбы, которую тушила в соевом соусе. Но если нам улыбалась удача обнаружить икру, она с выражением счастья на лице вычерпывала на свою тарелку пухлые оранжевые яйца.
Мы сели есть и вращали хвосты, чтобы отделить их от тела. Затем перевернули омара и раскололи скорлупу пополам.
«Никаких яиц», – со вздохом сказал он, продолжая расчленять остальную часть туши, высасывая серую массу внутри.
«У меня тоже», – сказала я, разбивая клешни щипцами для колки орехов.
