Нарезав чонгак кимчи[118] на небольшие диски, залила кусочки редьки небольшим количеством рассола. Суп был сливочным и ореховым на вкус, и, когда я его глотала, он казался мягким и успокаивающим. Я съела еще несколько ложек, прежде чем добавить немного кимчи, чтобы разнообразить насыщенный вкус чем-то пряным и терпким. «Не так уж и сложно», – подумала я про себя, радуясь тому, что освоила блюдо, которое хранила в секрете Ке.
Это было именно то, чего мне хотелось, поняла я, после стольких дней декадентского филе и дорогих ракообразных, картофеля, сдобренного множеством великолепных вариаций соотношения масла, сыра и сливок. Эта простая каша была первым блюдом, после которого я почувствовала себя сытой. Маангчи шаг за шагом раскрывала секреты ее композиции. Как цифровой опекун, к которому я всегда могла обратиться, она передавала знания, которые от меня утаили, несмотря на то что они принадлежали мне по праву рождения. Я закрыла глаза и вылила в рот остатки каши, представляя, как мягкая смесь покрывает воспаленный язык матери; теплая жидкость медленно проникала в мой желудок, пока я пыталась насладиться послевкусием.
«У нас остались два последних кусочка веганской спирали»[119], – объявила одна из официанток, с важным видом проходя мимо станции приготовления салатов, которая служила своего рода демилитаризованной зоной между передней и задней частью помещения. Она остановилась, чтобы понюхать воздух, и поморщилась: «Что-то горит?»
«От-ва-ли!» – зарычала я. Половина моей головы все еще находилась в духовке для пиццы, пока я отскребала упрямую кучу подгоревшего сыра. Балансируя на табуретке, щурясь сквозь серый дым, поднимавшийся из разорванной середины пирога, над которым я кропотливо трудилась последние десять минут, я изо всех сил старалась сохранять хладнокровие и выбраться из трясины. Это была моя первая смена на оживленной кухне, и я внезапно поняла, почему все повара, с которыми я когда-либо работала, ненавидели переднюю часть кухни. Мне потребовалось все мое терпение, чтобы, как звезда ниндзя, не швырнуть через кухню нож для пиццы.
После праздников я устроилась на работу поваром в хипстерскую пиццерию, соблазненная размеренностью работы на линии и отсутствием необходимости иметь дело с обслуживанием клиентов. Я полагала, что работа в пиццерии успокаивает, что я буду проводить часы, расслабленно слушая музыку, массируя пальцами мягкое тесто – что по ощущению это будет нечто среднее между дзен черепашек-ниндзя и Джулией Робертс в футболке «кусочек рая»[120]. Как и большинство людей, я полагала, что работа в пиццерии – это спокойный труд, хороший способ вернуться домой с деньгами в кармане в обмен на небольшое пятнышко муки на щеке.
Но у
Затем меня забирал Питер. В мою смену он проводил бессонную ночь дома, переводя документы с французского на английский – внештатную работу, которую он нашел на
«Эти деньги того не стоят», – говорил он.
Дело было не в деньгах. Я хотела оставаться максимально занятой. По полной нагрузить свое тело, чтобы не было времени себя жалеть. Привязать себя к рутине, которая позволит мне держаться на плаву в оставшиеся месяцы до того момента, как мы с Питером навсегда расстанемся с Юджином. Возможно, таким образом я наказывала себя за неудачи в качестве сиделки или просто боялась того, что произойдет, если я снижу темп.
Если же я не была на работе, не готовила еду или не паковала вещи в доме, я уходила в небольшой коттедж в нижней части участка, чтобы писать песни. Я писала о Джулии и о том, как она была сбита с толку, принюхиваясь и крутясь возле спальни моей матери, о тренировках на беговой дорожке и ночах, проведенных на больничных лавках, о ношении обручального кольца матери и изоляции в лесу. Эти разговоры я хотела вести с людьми, но не имела такой возможности. Это были попытки разобраться в том, что случилось за прошедшие шесть месяцев, когда все, что, как мне когда-то казалось, я знаю о своей жизни наверняка, было уничтожено.
