В конце марта, всего за несколько дней до моего двадцатишестилетия, папа отвез нас с Питером в аэропорт. Мы обнялись на прощание, переполненные смешанными эмоциями. Наш отъезд завершал первую главу траура по маме, и, хотя мы с отцом беспокоились о том, как сложится дальнейшая жизнь каждого из нас, мы в равной степени испытывали облегчение, что избавляемся друг от друга.
Питер отправлялся в Азию впервые, и я была очень рада, что впереди его ждет паломничество, которое я совершала раз в два года. Мы с мамой всегда летали в Сеул рейсами
Мы уже были в Корее. С соседних сидений доносились знакомые мелодии и ритмы ее языка, а мимо с идеально прямыми спинами на черных высоких каблуках маршировали стюардессы в своих отглаженных пудрово-голубых куртках, шейных платках в тон и юбках цвета хаки. Мы с мамой поедали пибимпап с соусом кочудян из миниатюрных тюбиков размером с дорожную зубную пасту, и слышали призывы тех, кто все еще дожидался своей порции лапши
Когда мы с Питером заняли свои места, первые признаки иллюзии вспыхнули снова, и сквозь гул турбины на меня хлынули знакомые звуки корейского языка. В отличие от других языков, которые я пыталась выучить в старшей школе, отдельные корейские слова я понимаю изначально. Не существует однозначного перевода, который бы связывал один язык с другим. Обрывки корейского просто существуют где-то в глубине моей души – слова, наполненные собственным чистым смыслом, а не их английскими заменителями.
В первый год жизни я, должно быть, слышала гораздо больше корейского, чем английского. Пока отец был на работе, дом был полон женщин, укладывавших меня спать под колыбельную «джаджанг-джаджанг» («Баю-бай») и праздничное воркование на хангыль-фразах, таких как «Мишель-а»[122] и «айго чакхэ» («Какая хорошая»). Телевизор работал в фоновом режиме – корейские новости, мультфильмы и дорамы наполняли комнаты изобилием корейской лексики. А над всем этим ревели громовые раскаты голоса моей бабушки, акцентирующего каждую долгую гласную и певучий ритм отчетливым корейским рычанием, выходившим из глубин горла, как шипение кошки или звук отхаркивания мокроты.
Мое первое слово было корейским: «омма». Еще будучи младенцем, я чувствовала важность своей матери. Именно ее я видела чаще всего, и на темном краю зарождающегося сознания уже понимала, что она моя. Фактически она была моим первым и вторым словом:
Путешествие, когда-то будоражившее меня приятным волнением, теперь наполняло страхом, поскольку я сознавала, что в первый раз мы с Нами будем говорить без Ынми, моей матери или Сон Ёна, которые могли бы переводить. Нам придется придумывать, как общаться без посредника.
Как я могу рассчитывать на поддержание отношений с Нами, используя словарный запас трехлетнего ребенка? Как мне найти слова, чтобы в достаточной степени выразить внутренний конфликт, который я переживаю? Теперь, когда нет матери, осталось ли нечто, что связывает меня с Кореей или ее семьей? И как сказать по-корейски «топорик»?
В детстве мои тети часто меня дразнили, спрашивая, кролик я или лиса.
Я отвечала: «Я кролик! Токки!»
А они возражали: «А нет, Мишель, ты ёу!» Нет, Мишель – лиса!
Нет-нет, настаивала я, я кролик!
Мы бесконечно спорили, пока наконец они ни уступали. Я была умной и доброй, как кролик, а не озорной и коварной, как лиса.
Неужели Нами до сих пор видит во мне ту избалованную, дующуюся на всех маленькую девочку, которую ее сестра привозила раз в два лета? Ту, которая, сидя в модном барбекю-ресторане, жаловалась на то, что дым разъедает ей глаза и горло. Ту, что заставляла ее сына, истекая потом, гнаться за ней вверх по лестнице из опасения, что она заблудится в одиночестве. В конце концов, именно Нами придумала мне прозвище «Известная плохая девочка».
«Так устал! Должно быть!» – выкрикивала Нами обрывки английских фраз. «Хорошо хорошо! Расслабляться!» «Голодны? Как насчет?»
