Закончив писать, я спросила Ника, метавшегося между Юджином и Портлендом, не сочинит ли он к ним музыку для гитары. После школы мы остались хорошими друзьями, и он с энтузиазмом отнесся к тому, чтобы помочь мне с альбомом. Ник познакомил меня с Колином, переселенцем с Аляски с собственной коллекцией винтовок. Он играл на барабанах и имел в городе студию, где мы могли записаться. С Питером на басу мы вчетвером записали альбом из девяти треков за две недели. Я назвала его
К концу февраля большая часть содержимого дома была упакована в коробки. В марте исполнялось десять месяцев плена, и пришло время двигаться по жизни дальше. Мы с Питером нацелились на Нью-Йорк, где планировали обзавестись работой с графиком с 9 до 5 и, наконец, взять на себя обязательство перейти к нормальной взрослой жизни. Но прежде чем обрекать себя на ограниченный отпуск в обмен на корпоративную страховку, нам необходимо было как следует нацеловаться. На наши свадебные деньги мы с Питером решили устроить запоздалый медовый месяц в Корее. Мы посетим Сеул и Пусан и восполним несостоявшуюся поездку моей семьи на остров Чеджу, прежде чем вернуться к поискам работы.
В мессенджере
Я не решалась принять ее предложение. Я желала общаться с Нами с тех пор, как она покинула Юджин, но преодолеть языковой барьер было чрезвычайно сложно. Я отчаянно стремилась, но была неспособна выразить тонкие оттенки своих чувств. А больше всего я боялась врываться в их жизнь. Последние четыре года квартира Нами и Имо Бу служила проходным двором для умирающих близких людей. Теперь, когда моя мать скончалась, последнее, чего бы я хотела, – это служить напоминанием о темных временах, бременем, которое Нами посчитает необходимым на себя взвалить.
Я часто думала о ней, просматривая старые письма и фотографии, найденные среди вещей матери, и изо всех сил пыталась решить, поделиться ли мне ими с ней или оградить ее от них. Эти фотографии помогли мне почувствовать себя ближе к матери. Я прежде не видела те, которые она унаследовала после смерти Ынми. Было волнительно рассматривать фотографии, отпечатанные на фотобумаге, окрашенной в коричневые тона, запечатлевшие мать в детстве, с короткими волосами и в кроссовках, всех трех сестер детьми, а также бабушку и дедушку, молодых и привлекательных.
Но я задавалась вопросом, вдруг Нами воспримет их совершенно иначе. На несрежиссированной цветной фотографии, сделанной в каком-то банкетном зале, можно было видеть трех сестер, выстроившихся в ряд от старшей до младшей и танцующих конгу[121] с родителями. Все были разодеты как на свадьбу. На заднем плане – элегантные узорчатые обои и шторы в тон. Возглавлял линию мой дедушка в белом галстуке и модном рыжевато-коричневом костюме. Халмони в розовом блейзере держалась за его талию сзади. Нами находилась в центре, ее сняли с закрытыми глазами, она смеялась, держась за бедра матери. Она стояла лицом к камере, не подозревая о ее присутствии, в огромных жемчужных серьгах и ярко-бирюзовом платье. Моя мать шла позади Нами, у нее была пышная завивка и короткая челка, и она выглядела очень стильно в своем черном смокинге. Ынми, последний вагон «паровозика», одета в скромное темно-синее платье в цветочек. Все, кроме Нами, смотрели вперед, к зрителю в профиль. Это была единственная из виденных мной фотографий, на которой халмони улыбается.
Теперь они все были призраками. Остался только центр. Я попыталась взглянуть на фотографию глазами Нами, представляя, как их тела медленно исчезают из кадра на этапе монтажа, растворяясь, как в фильмах, где персонаж возвращается в прошлое и меняет обстоятельства своего настоящего.
Однажды мама рассказала мне о том, как Нами пошла к гадалке. Та предсказала, что Нами подобна щедро дающему дереву. Ее судьба – давать приют и пищу, стоять твердо, расти высоко и обеспечивать тенью отдыхающего под нею путника, но у ее основания всегда будет лежать топорик, медленно бьющий по ее стволу, постепенно подтачивающий ее силы.
Все, о чем я могла сейчас думать, это: «А вдруг я – тот самый топорик?» Нами заслуживала личного пространства, уединения и тихой, спокойной семейной жизни. Мне не хотелось вмешиваться в ее жизнь, но одновременно я сознавала, что она – единственный оставшийся на свете человек, способный понять, что я на самом деле чувствую.
