«Нет! Нет!» – возразила она по-английски. Затем заговорила по-корейски в своем приложении-переводчике. Она протянула мне телефон, чтобы я могла прочитать. Большими буквами было написано: «Это кровные узы», а над ними – корейский текст. «Это кровные узы», – прочитал вслух робот. Темп голоса был совершенно неправильный: медленный, чтобы справиться с узкими звуками, и быстрый между словами «кровь» и «узы», слоги произносились без учета друг друга. Мне так много хотелось сказать Нами. Я вспоминала те годы, когда мама водила меня в корейскую школу, и то, как я каждую неделю умоляла ее позволить мне пропустить занятие и насладиться пятничным вечером с друзьями. Сколько денег и времени было потрачено зря. Она все время твердила мне, что однажды я пожалею, что отношусь к урокам как к обременению.
Она была права во всем. Сидя напротив Нами, я чувствовала себя настолько глупо, что мне хотелось пробить лбом стену.
«Ульджима, Мишель, – сказала она, увидев, что слезы начали катиться по моим щекам. – Не плачь».
Я вытерла глаза основаниями ладоней.
«Омма всегда говорила: прибереги свои слезы до той поры, когда умрет твоя мать», – сказала я со смехом.
«Халмони тоже так говорила, – ответила она. – Ты очень похожа на свою мать».
Я оторопела. Всю свою жизнь я считала, что это особенно жестокий девиз, рожденный уникальным стилем воспитания моей матери, пословица на случай каждой истерики, которую я закатывала, будь то поцарапанное колено или вывихнутая лодыжка, тяжелое расставание или упущенная возможность, противостояние посредственности, переживания по поводу собственных недостатков и неудач. Я слышала эту фразу, когда Райан Уолш ударил меня по глазу пластиковым молотком. Когда мой бывший бросил меня первым. Когда моя группа играла в совершенно пустом зале. Мне хотелось кричать: «Дай мне почувствовать это! Обними меня и дай ощутить свою любовь!» Я думала, что никогда не скажу ничего подобного своим детям. Ведь любой, кого ожесточили эти слова, возненавидит их так же сильно, как и я. А теперь я обнаруживаю, что мою бунтующую мать все время одергивали той же самой фразой.
«Когда я была маленькой, она рассказала, что выбросила ребенка, – сказала я по-корейски, не зная слова, обозначающего
«Я знаю, – сказала Нами по-английски. – Я думаю… Твоя мама думала… Слишком тяжело приезжать в Корею с двумя детьми».
Нами изобразила пантомиму, как держит на руках двух младенцев, по одному с каждой стороны. Я никогда по-настоящему не верила, что стала причиной аборта матери, но я также не находила ни малейшего объяснения обратному. Маленькая девочка, погруженная в собственный блаженный мир фантазий, я так и не осознала, насколько важными были для нее эти поездки, насколько эта страна была ее частью.
Я задалась вопросом, а вдруг эти 10 процентов, которые она от нас троих – моего отца, Нами и меня, – знавших ее лучше всего, утаивала, в каждом случае разные? А может, объединившись, у нас получится открыть ее тайны? Интересно, смогу ли я когда-нибудь узнать всю ее подноготную, какие еще секреты она после себя оставила?
В наш последний вечер в Сеуле Нами и Имо Бу отвезли нас в ресторан
«Мне тоже! Мне нравится муль нэнмён, – сказала Нами. – Твоей омме тоже. Это наш семейный стиль. Ему – пибим». Она указала на Имо Бу. Когда принесли лапшу, она постучала ложкой по металлической миске. «Это по-пхеньянски». Она указала на миску Имо Бу. «А это стиль Хамхын».
