Нэнмён – это традиционное блюдо кухни Северной Кореи, где холодный климат и гористая местность лучше всего подходят для выращивания гречихи и корнеплодов, рисовые же поля простираются по долинам рек дальше по полуострову. Нами имела в виду два ее крупнейших города – Пхеньян, столицу Северной Кореи, расположенную менее чем в трехстах километрах от Сеула, и Хамхын, находящийся на северо-восточном побережье. Обе разновидности холодной лапши стали популярными в Южной Корее благодаря северянам, бежавшим на юг во время Корейской войны и обогатившим южнокорейскую кухню своими региональными предпочтениями. Главы двух Корей, Ким Чен Ын и Мун Чжэ Ин, позднее ели муль нэнмён на межкорейском саммите. Это было первый раз с момента окончания войны более шестидесяти лет назад, когда северокорейский лидер пересек тридцать восьмую параллель. Это историческое событие привело к появлению длинных очередей в ресторанах, специализирующихся на нэнмён, по всей стране, вызвав коллективный аппетит к блюду, которое стало считаться многообещающим символом мира.
Я попыталась объяснить Нами, как много для меня значит сидеть с ней за одним столом и слушать эти истории. Как я пыталась сблизиться с матерью посредством приготовления корейских блюд. Как Ке заставила меня почувствовать, что я не настоящая кореянка. Когда я самостоятельно готовила твенджан тиге и джатчжук, я стремилась перечеркнуть свои неудачи в качестве сиделки, сохранить культуру, глубоко укоренившуюся во мне, но теперь оказавшуюся под угрозой. Но я не могла найти нужных слов, а предложения получались слишком длинными и сложными для любого приложения-переводчика. Так что я бросила на полпути и просто потянулась к ее руке, и мы вдвоем продолжали прихлебывать холодную лапшу из терпкого ледяного говяжьего бульона.
Мы с Питером продолжили наш медовый месяц. Мы посетили рынок Кванчжан в одном из старейших районов Сеула, протискиваясь мимо толп людей по его крытым переулкам – естественному лабиринту, спонтанно растущему и распадающемуся на протяжении столетия. Проходили мимо вечно занятых аджумм (тетушек) в фартуках и резиновых кухонных перчатках, которые бросали нарезанную ножом лапшу в огромные, кипящие кастрюли для калгуксу[126], и хватали пригоршнями разноцветный намуль[127] из переполненных мисок для пибимпаба. Они стояли над булькающими лужами горячего масла, вооружившись металлическими лопаточками, переворачивали хрустящие блинчики из соевой муки. Мимо металлических контейнеров, наполненных чоткалем, засоленным банчаном из морепродуктов, ласково называемым «рисовыми ворами», поскольку их интенсивный соленый вкус требует крахмалистого, нейтрального баланса. Проходили мимо сырых беременных крабов, плавающих брюшком вверх в соевом соусе, обнажая маслянистую икру, торчащую из-под панциря; несметного количества крохотных рачков персикового цвета, используемых для приготовления кимчи или горячего супа с рисом; и любимых моей семьей малиновых мешков с икрой минтая с перцем кочукару, или мённанчот.
Этот резкий аромат напомнил мне о походах с мамой и ее сестрами в дорогой продуктовый магазин на цокольном этаже универмага в Мёндоне. Аджумма в тканевой повязке для волос и фартуке в тон кричала «Осо осеё»[128] и протягивала на пробу шпажки с разными видами чоткаля. Сестры пробовали каждый и обсуждали свои впечатления, а затем заворачивали победителя в пятьдесят слоев пленки, пока он не становился размером с футбольный мяч, чтобы донести его до дома. Иногда мама покупала дополнительный чемодан лишь для того, чтобы доставить чоткаль в Юджин. И каждый раз, когда она подавала дома икру минтая с рисом, а сверху капала крошечная лужица кунжутного масла, я закрывала глаза и слышала, как тети подробно анализируют каждый продукт.
Из Сеула мы с Питером сели на поезд в Пусан, второй по величине город Южной Кореи. На кровати в отеле стояла бутылка шампанского с запиской: «Мистер и миссис Мишель, поздравляем со свадьбой». Все три дня шел дождь, но мы бесстрашно купались в бассейнах на крыше роскошного отеля, который Нами забронировала для нас в качестве свадебного подарка. Холодный дождь создавал рябь на воде, пока мы любовались Восточным морем.
Посетили мы и рыбный рынок Чагальчхи. Дождь все так же барабанил по пляжным зонтикам и брезентовым навесам, составлявшим его лоскутную крышу. Он капал на красные пластиковые тазы и ярко-бирюзовые дуршлаги, наполненные дарами моря – грудами моллюсков и гребешков, все еще заключенных в ребристые раковины, и длинную серебристую ленточную рыбу, безвольно свисающую, как галстуки, над деревянным поддоном, установленным на мокром тротуаре.
С рынка мы принесли хе[129] и поставили контейнеры с едой на белое покрывало в отеле. Ели ломтики сашими[130] из сига, только что выловленного, все еще жесткого, завернутого в красный листовой салат и вымоченного в самджане и кочудяне с уксусом.
