В одном из снов я сижу одна на ухоженной лужайке в теплый солнечный день. Вдали я вижу темный и зловещий стеклянный дом. Он выглядит современно: по всей его площади фасад закрывают панели из черного стекла, соединенные серебристыми стальными рамами. Здание занимает большую площадь и похоже на особняк. Оно разделено на квадраты, словно несколько монохромных кубиков Рубика, сложенных рядом и друг на друга. Я встаю с травы и направляюсь к странному дому. Открываю тяжелую дверь. Внутри темно и пусто. Я брожу вокруг и в конце концов направляюсь в подвал. Провожу рукой по стене, спускаясь по лестнице. Здесь чисто и тихо. Я вижу свою мать лежащей в центре помещения. Глаза ее закрыты, и она покоится на какой-то платформе, это не то чтобы стол, но и не кровать, что-то вроде низкого постамента, похожего на тот, где спит Белоснежка, отравленная яблоком. После того как я к ней подхожу, мать открывает глаза и улыбается, будто ждала, что я ее найду. Она хрупкая и лысая, все еще больная, но живая. Сначала меня охватывает чувство вины – за то, что мы слишком рано потеряли надежду на ее выздоровление, что она все это время находилась здесь одна. Как могло случиться, что мы так запутались? Затем я испытываю огромное облегчение.
«Мы думали, ты умерла!» – говорю я.
«Я просто была здесь все это время», – отвечает она.
Я опускаю голову ей на грудь, а она кладет руку мне на голову. Я ощущаю ее запах, чувствую ее, и все кажется таким реальным. Несмотря на то что я знаю, что она больна и нам придется вновь ее потерять, я так рада, что она жива. Я прошу ее ждать меня здесь. Мне нужно бежать и привести папу! Затем, когда я начинаю подниматься по лестнице, чтобы его найти, просыпаюсь.
В другом сне она приходит на званый обед на крыше и рассказывает, что все это время жила в соседнем доме. Еще в одном сне я гуляю по участку своих родителей. Спускаюсь с холма, скользя по густой глине к искусственному пруду. Внизу в поле я обнаруживаю мать, она лежит одна в ночной рубашке в окружении сочной травы и полевых цветов. И снова облегчение. Как глупо было думать, что тебя больше нет! Как, черт возьми, нам удалось совершить такую чудовищную ошибку? Когда ты здесь, ты здесь, ты здесь!
Мама всегда лысая, худая и слабая, и я должна ее поднять, чтобы принести домой и показать отцу. Но как только наклоняюсь, чтобы подхватить ее на руки, просыпаюсь совершенно опустошенная. Я немедленно закрываю глаза и пытаюсь вернуться обратно к ней. Снова заснуть и вернуться в сон, еще немного насладиться ее присутствием. Но либо совсем не получается заснуть, либо я проваливаюсь в другой сон.
А вдруг таким образом мама меня навещает? Пытается мне что-то сказать? Я чувствовала себя глупо, увлекаясь мистикой, и поэтому держала эти сны в тайне, наедине с собой анализируя их возможные значения. Если сновидения – это скрытые желания, почему я не могу видеть во сне мать такой, как мне бы того хотелось? Почему всякий раз, когда она появлялась, была по-прежнему больна, как будто я не способна вспомнить ее такой, какой она была раньше? Я задавалась вопросом, что стало с моей памятью, почему все мои сны о матери относятся к эпохе травмы, не привязан ли образ моей матери к тому моменту, где мы с ней навсегда расстались? Неужели я забыла, какой она была красивой?
После медового месяца мы с Питером остановились у его родителей в округе Бакс. Несколько дней мы обновляли свои резюме, рассылали их и просматривали квартиры в интернете. Я с азартом взялась за все эти задачи. По сути, последний год я проработала бесплатной медсестрой и уборщицей, а пять лет до этого не смогла добиться успеха в качестве музыканта. Мне нужно было как можно скорее определиться с карьерой.
Я без разбора подавала заявки на все доступные офисные вакансии в Нью-Йорке и отправляла сообщения всем, кого знала, в поисках потенциальных наводок. К концу первой недели меня наняли в отдел продаж рекламной компании в Вильямсбурге. У них была долгосрочная аренда почти сотни стен в Бруклине и Манхэттене, а также собственный художественный отдел, который вручную расписывал стены рекламными объявлениями, как это делали в 50‑е годы. Моя работа заключалась в том, чтобы помогать двум основным менеджерам продавать стены потенциальным клиентам. Если бы мы работали с компанией по производству одежды для йоги, я создавала карты, на которых были указаны все студии Виньясы и магазины органических продуктов здорового питания в радиусе пяти кварталов. Если же мы пытались договориться с компанией, производящей обувь для скейтбординга, я наносила на карту скейт-парки и концертные площадки, чтобы определить, мимо каких из наших стен в Бруклине с наибольшей вероятностью пройдут мужчины в возрасте от восемнадцати до тридцати лет. Моя зарплата составляла сорок пять тысяч в год плюс льготы. Я чувствовала себя миллионером.
