Мишель плачет в супермаркете полностью

Мы сняли квартиру в Гринпойнте рядом с железной дорогой у пожилой польки, которая при разводе получила половину недвижимости своего мужа. Кухня была маленькой, с небольшим рабочим столом, а пол был покрыт самоклеющимися плитками ПВХ, уложенными в шахматном порядке. В ванной не было раковины, большая раковина в деревенском стиле располагалась на кухне и выполняла двойную функцию.

По большей части я чувствовала себя очень уравновешенной. Все было таким незнакомым – новый большой город для жизни, настоящая взрослая работа. Я изо всех сил старалась не зацикливаться на том, что нельзя изменить, и погрузиться в продуктивную деятельность, но время от времени меня мучили воспоминания. В голове как будто вспыхивали болезненные кадры старой кинопленки, вынося на первый план каждую картину, которую я так надеялась подавить. Образы белого молочного языка матери, фиолетовых пролежней, тяжелой головы, выскальзывающей из моих рук, открытых мертвых глаз. Внутренний крик, рикошетом отскакивающий от стенок моей грудной клетки, рвущийся сквозь мое тело, не приносящий освобождения.

Я попробовала психотерапию. Раз в неделю после работы садилась на поезд L до Юнион-сквер и пыталась объяснить, что чувствую, хотя обычно была не в состоянии отвлечься от звука тикающих часов до тех пор, пока не проходило полчаса и время сеанса уже заканчивалось. Затем я возвращалась на поезде до Бедфорд-авеню и полчаса шла пешком до нашей квартиры. Это вряд ли имело лечебный эффект и, казалось, утомляло меня еще больше. В любом случае, не было ничего из того, что говорил мой психотерапевт, что бы я не подвергала анализу в себе уже миллион раз. Я платила по сто долларов доплаты[133] за сеанс и начала задумываться над тем, что было бы гораздо приятнее просто пригласить себя на обед за пятьдесят долларов два раза в неделю. Отменила оставшиеся сеансы и посвятила себя изучению альтернативных форм самопомощи.

Я решила обратиться к старой знакомой – Маангчи, YouTube-блогеру, в трудную минуту научившей меня готовить твенджан тиге и джачжук. Каждый день после работы я готовила новое блюдо из ее каталога. Иногда я следовала за ней шаг за шагом, тщательно измеряя ингредиенты, делая паузы и перематывая запись назад, чтобы сделать все в точном соответствии с ее инструкциями. В других случаях я выбирала рецепт, знакомилась с ингредиентами и позволяла видео воспроизводиться в фоновом режиме, пока мои руки и вкусовые рецепторы руководствовались собственной памятью.

Каждое блюдо вызывало воспоминания. Каждый запах и вкус на мгновение возвращали меня в еще не разоренный дом. Домашняя лапша в курином бульоне вновь приводила меня на ужин в сеульский ресторан Myeongdong Kyoja после дня, проведенного за покупками. Очередь была настолько длинной, что заполнила лестницу, вытянулась за дверь и обернулась вокруг здания. Кхальгуксу было настолько плотным благодаря наваристому говяжьему бульону и крахмалистой лапше, что казалось почти желеобразным. Мама заказывает все новые и новые порции их знаменитого чесночного кимчи. Тетя ругает ее за то, что она сморкается на публике.

Жареная курица по-корейски стала настоящим украшением холостяцких вечеров с Ынми. Мы жевали хрустящую кожу, слизывая масло с пальцев и очищая нёбо разливным пивом и кубиками белой редьки, пока она помогала мне с домашним заданием по корейскому языку. Лапша с черной фасолью вызывала в памяти образ халмони, прихлебывающей чачжанмён навынос, сидящей у низкого столика в гостиной вместе с остальными членами моей корейской семьи.

Я вылила целую бутылку масла в чугунную жаровню и обжарила во фритюре свиные котлеты тонкасы[134], обвалянные в муке, яйце и сухарях панко. Это японское блюдо мама упаковывала в мои коробки для завтрака. Я часами выжимала воду из вареных ростков фасоли и тофу, выкладывала начинку в мягкие, тонкие блинчики для пельменей и скрепляла края, каждый следующий был немного ближе к идеально одинаковым манду Маангчи.

Вот Маангчи снимает кожицу с азиатской груши гигантским ножом, развернутым лезвием к себе, точно так же, как это делала мама, когда после школы разрезала для меня яблоки «фуджи» на маленькой красной разделочной доске, прежде чем съесть остатки плода у сердцевины. Прямо как мама, палочки для еды в одной руке, ножницы в другой, она режет кальби и холодную лапшу нэнмён со свойственным корейцам одинаково успешным владением обеими руками. Умело растягивает мясо правой рукой и разрезает его на небольшие кусочки левой с помощью кухонных ножниц, как воин, мастерски обращающийся с оружием.